Невидимая невидимость невидимого. Работа над ошибками

двинуться вперед, к более точным представлениям, к истине. И, казалось, вот они — уже появились — неоспоримые результаты усилий. Причем, что делает честь исследователю, ты не только доказываешь, что все обстоит так, а не иначе, но и показываешь, каким образом, благодаря чему оно есть так, как ты говоришь. Однако чем успешнее ты движешься вперед, тем очевиднее, что, в действительности, ты топчешься на месте. И вот уже никуда не деться от констатации: ты завяз. Совершаешь то, от чего сам же предостерегаешь. Скажем, говоришь претендующие на истину слова, согласно которым претендовать на истину нелепо.

Похоже, ты занимаешься сомнительным делом. Вместо того, чтобы, как ты полагал, выполнять работу превеликого значения.

 

Всякое сомнительное занятие сходит с рук до поры до времени. Позволив себе говорить о том, что Целое есть все, что есть, или что Целое не оставляет места для своего наблюдателя, ты чувствовал, что зашел чересчур далеко, однако это поначалу даже как-то подстегивало. И ты шел дальше.

Безнаказанными твои вылазки, конечно же, не остались. Все больше рассуждая о Целом и абсолюте, ты стал замечать, что твои же собственные утверждения вызывают в тебе странные реакции. Например, когда говоришь, что Целому не нужно быть познанным, в тебе некий голос тихо так произносит: «А жаль». Ты начинаешь с этим голосом спорить, дескать, чего жалеть, ведь это же Целое, понимать надо… А он снова жалобно так произносит: «И все-таки жаль».

Еще бы! Ведь говоря, что Целому не нужно быть познанным, ты постулируешь, что оно является объектом (чем-то, выделенным). А всякий объект предполагает своего субъекта, которому требуется знать свой объект. Вот этот самый субъект Целого, возникший вследствие появления высказывания о том, что «Целому не нужно быть познанным», и произносит: «Жаль».

 

Казалось бы, говоришь бесспорно верные вещи, вроде того, что Целое не предполагает внешнего наблюдателя, но сами эти слова если не повергают в сомнения, то оставляют осадок. Или, к примеру, совершенно за дело подверг критике тех, кто рассуждает о Целом, тем самым полагая его своим объектом, коим оно не является. А в результате испытываешь чувство досады, неловкости и еще такое неприятное ощущение, каким, по-видимому, сопровождается печальная ситуация, когда о чем-то напряженно думал, думал, думал, но так и не разрешил проблемы.

 

«Целое не знает себя». Не знает себя, значит — как прямо следует из сказанного — есть, что знать. И есть, кому знать. Выходит, плохо, что не знает! Попытки говорить о Целом приводят к появлению недоверия к собственным словам.

Пытаясь разрушить это недоверие, ты делаешь еще более двусмысленные утверждения. Недоверие нарастает.

Тогда ты делаешь финт: говоришь, что Целое не знает себя по следующей причине: потому что знать некому и нечего (не про что). Целое — это когда субъект неотделим от объекта, они слиты в одно, то есть ни субъекта, ни объекта нет. Казалось бы, объяснение найдено. Однако радость длится недолго. Ведь если знать некому и нечего, то как вообще возможно было сказать: «Целое не знает себя»? Если причина, по которой я не знаю себя, заключается в том, что меня нет, тогда она вовсе не объясняет, почему я не знаю себя.

Что ж, остается исправить то, что оказалось неверным. «Целое не знает себя», — это неправильные слова. Тогда как сказать правильно?

И здесь выясняется, что сказать-то ничего невозможно. Что-то сказать можно только о чем-то. И все.

 

«Целое не знает себя». Звучит как ограничение. Чтобы исправить ситуацию, ты заявляешь: «А Целому и не нужно знать себя». После этого ты пускаешься на поиски доводов в пользу своего заявления. Предлагаешь самому себе те или иные варианты, которые, увы, приносят лишь минутное успокоение. Ищешь, ищешь, но, несмотря на все потуги, достойные аргументы не отыскиваются. Да и как их найти?

«Целому не нужно знать себя». Фактически, здесь ты сказал следующее: имеется некий субъект, у которого есть некий объект, и вот этому субъекту не нужно знать этот объект. А как такое вообще возможно, чтобы были субъект и объект, при этом одному не нужно познаваться, а другому не нужно познавать? И как вообще появилось субъект-объектное разделение, если речь идет о Целом?

Кому-то можно не знать чего-то. Возможно ли такое заявление? Если есть, кому можно не знать, и есть, что можно не знать, то дело обстоит противоположным образом: есть, кому нужно знать, и есть, что нужно знать.

 

В отличие от человека, говоришь ты, абсолюту себя знать не нужно. Потому что нет здесь, что знать, и нет, кому знать. Но разве из того, что стоит за словами «потому что», вытекает то, что находится перед ними?

Верно, что абсолют — это когда знать нечего и некому. Но из этого не следует, что ему можно себя не знать. Кому и что можно не знать? Никого и ничего здесь ведь нет. Сходным образом, сомнительным будет и утверждение, согласно которому абсолют себя не знает. Как будто есть кому, и есть что знать.

 

Говоря: «Ему не нужно знать себя», — мы всякий раз волей-неволей презентуем то, о чем говорим, в качестве конкретного и очерченного. В самом деле, только о конкретном и очерченном можно говорить как о чем-то или о ком-то. Про абстрактное и неопределенное не скажешь, что ему не нужно знать себя. Кому ЕМУ? Как будто есть кто-то вполне себе определенный, кому себя можно и не знать. Такового нет.

Чтобы вынести о чем-то умозаключение, сперва нужно уместить его в ковше своей мысли. Однако коль скоро никаким ковшом не захватить неочерчиваемое и лишенное пределов, никакое умозаключение о нем невозможно в принципе. И данная невозможность напрямую связана с их — умозаключений — ненужностью: безграничному не требуются подпорки или дополнения, равно как имя или место. Применительно к неимеющему пределов умозаключения до такой степени лишены смысла, что об этом даже не стоит упоминать.

 

Как это оно может не нуждаться быть познанным? «Да все просто. Понимаешь, просто оно — не нечто. Нуждается быть познанным нечто. А оно — не нечто. Понимаешь?» Все, вроде, понятно. Но совершенно непонятно. Нечто — не нечто, вот что тебя просят держать в уме. Не понимаю!

«Да просто оно таково, что его нет, пойми же это!» А ты понимаешь, о чем ты меня просишь?

 

Чтобы охарактеризовать целостное, ты его локализуешь. Но ничто локализованное не может обладать называемыми тобой характеристиками.

Например, выражением «самостоящее Целое» совершена локализация, а ведь все локализуемое «стоит» на чем-то внешнем себе.

 

Ты говоришь: «Целое — оно такое-то и такое-то». А ведь оно «такое-то и такое-то», потому что вовсе не «оно». «Оно» не могло бы быть таким, каким ты его представил. Соответственно, как только ты сказал, что «Целое — оно такое-то», то сразу появляются вопросы-сомнения: «А каким образом оно — такое-то? Как это возможно?». В поисках объяснений ты говоришь: «Просто Целое — не «оно». И к тебе остается только один вопрос: зачем же ты говорил про Целое: оно — такое-то?

 

«Един с собою». «Определяется через себя». «Имеет внутреннее обоснование». «Явило само себя». «Восприняло само себя». «Замкнуто на самом себе». «Является своим собственным эталоном, своим собственным мерилом». «От себя получает свой смысл». «Выводимое из самого себя».

При случае ты не прочь воспользоваться этими или подобными им формулировками. Они в ходу. С важным видом применительно к целостному произносятся такие слова, как «самостоятельность» или «самодостаточность».

На самом деле, употребление таких слов и выражений, дробящих Целое на субъект и объект, обосновывающее и обосновываемое, осмысляющее и осмысливаемое или другие пары, есть не что иное, как очередная попытка приспособить его под себя.

К слову, зачем обозначать Целое в качестве самодостаточного, того, что само себя питает, если сама тема питания актуальна в пределах мира нужды и разделения?

Можно ли говорить про то, что не определяется через что-то иное, что оно определяется через самое себя? Ведь сама нужда в определении указывает на зависимость от взгляда извне.

Чтобы служить самому себе, быть себе же и предназначенным, нужно раздвоиться — а ведь разговор-то идет про единое и цельное. Две роли — средства и цели — распределяются между двумя — не между одним.

Как поставить вопрос о его смысле по поводу того, что не имеет краев? О смысле чего здесь ставить вопрос, о чьем смысле? Сначала схватите, поймайте, удержите, а уж потом ставьте вопросы. «Целое от себя получает свой смысл», — это не просто далеко от истинного положения дел. Это СОВСЕМ не то.

 

Можно ли говорить, что, дескать, абсолют не имеет внешнего применения или что ему не присуща никакая активность, обращенная вовне, если причина, по которой она ему не присуща, заключается в том, что когда есть абсолют, то нет не только ничего снаружи, но и самого «снаружи» — нет?

«Оно ничего не дает тому, что вне его». Разве можно это сказать о том, что не имеет границ?

 

Как сказать, что нечто — не нечто? Вот, даже вопрос корректно задать не получается. Ты пытаешься выкрутиться, но выходят только чудовищные заявления, вроде того, что Целое — оно вовсе не оно. Ты ищешь обходные пути, а их нет. И происходит лишь нарастание абсурда.

 

Если ты что-то утверждаешь и о чем-то повествуешь, то будь любезен уважать хозяина, во владениях которого находишься. Если сам язык сопротивляется твоим намерениям — пиши пропало.

 

Что такое Целое? Сейчас расскажу. Целое является тем, что… Минуточку. Поправлюсь. Разумеется, Целое — не то, что является. Что ж, начну иначе. Итак, Целое выступает… Пардон. Не выступает, конечно же. Никуда и не перед кем оно не выступает.

Большего, чем позволяет язык, не скажешь.

 

«Оно не выделяемо», — сказано не про Целое. «Оно не выделяет себя», — сказано не про Целое. «Целое», — сказано не про…

 

«Это не субъект и не объект». Бессмысленное высказывание. Ведь выступать в качестве «этого» может только либо объект, либо субъект. Все, что локализовано, является либо объектом, либо субъектом. «Это» может указывать только на что-то локализованное. Если это не субъект и не объект, то это и не «это».

Целое не является объектом или субъектом именно вследствие своей невыделяемости. А чтобы сказать, что оно не есть ни субъект, ни объект, его нужно выделить. И, понятное дело, ты начинаешь сам себе не верить.

 

Ты утверждаешь, что «я» не может быть Целым. При этом, называя Целое Целым, ты говоришь о нем как о чем-то определенном. Однако «я» может найти себя в чем угодно (определенном). Только то, о чем нельзя ничего сказать, не оставляет для «я» никакой возможности. «То, о чем нельзя ничего сказать». Тщетны усилия сказать лучше и правильнее про то, что вовсе никакое не «то».

 

Ты говоришь, что ценность Целого — в нем самом, и, дескать, не смейте подступаться к нему с вашими линейками. Но если те, кто подступаются к нему с линейками, — просто идиоты, то ты, который говоришь, что ценность Целого в нем самом, — идиот круглый (хотя, конечно, круглый — полный, завершенный — идиот невозможен).

 

Если ты выделяешь Целое, то тебе не объяснить, как это его может быть достаточно. Как это оно исключает тебя и как познающего субъекта, и как вообще личность со своими заботами.

 

Почему невозможно доказать, как это Целому может быть себя достаточно?

Чтобы сказать, что кому-то (чему-то) себя достаточно, нужно непременным образом представить его как обособленный фрагмент чего-то большего. Представить в качестве того, что имеет пределы, за которыми, следовательно, есть что-то еще. «Ему себя достаточно» — кому-то недостаточному себя достаточно, кому-то неполному себя хватает. Но ведь это неправильно!

Пока ты говоришь о ком-то или о чем-то, ты говоришь не о Целом.

 

Все, о чем можно говорить, с необходимостью предполагает внешнее себе, нуждается в оправдании и определении, может быть познано и так далее. Поэтому язык и мышление начинают буксовать, как только предпринимаются попытки завязать разговор о том, что не подлежит классификации, не фигурирует в отношениях и так далее.

 

Чтобы сказать что-то о целостном, его надо разделить. Как пример можно привести следующее высказывание: «Целое не разделено с собой». И это — большее, что можно сказать. По-другому не скажешь. По-другому можно только промолчать — вот в чем проблема.

Понятие Целого изобретается в разделенности и потому содержит внутренние противоречия. Пытаясь снять эти противоречия, ты их только усиливаешь. И нет этому конца.

 

Целостность и разделенность существуют для тебя одновременно, в то время как одно исключает другое. Ты рассказываешь о разделенности, ссылаясь на целостность. Ты рассказываешь о целостности, ссылаясь на разделенность. Вводя понятия объекта и субъекта, ты пытаешься сказать, что их нет. Вводя понятие целостности, ты пытаешься разложить ее на субъект и объект.

Даже когда ты говоришь, что разделенность и целостность исключают друг друга, — ты ставишь их рядом на одну доску. Но именно так можно что-то сказать и что-то подумать. Иначе говорить будет просто нечего и думать будет невозможно.

 

Ты говоришь, что свобода не может определяться посредством связанности (а целостность — посредством разделенности). Но ведь, не определяясь посредством связанности, свобода перестает быть свободой и вообще «чем-то».

 

Если оказывается, что, говоря «оно такое-то» или «оно не такое-то», ты говорил о ни-что, то не оказывается ли одновременно, что ты нес чепуху?

 

Целостность была бы разделенностью, предоставляй она возможность о нем говорить и думать.

 

Чем больше ты отстаиваешь непознаваемость Целого, тем больше ты о нем говоришь. Чем больше ты о нем говоришь, тем формируешь все более сильное желание его познать. Тем самым обнаруживаешь тщету своих усилий.

 

Ты вознамерился разнести по миру весть-понимание того, что о Целом нельзя (не нужно) говорить и думать. Вся беда в том, что такое понимание невозможно.

Чтобы понять, что Целое не является объектом для меня, я, хочешь — не хочешь, должен представить его в качестве своего объекта. Но коль скоро я представляю его в качестве объекта для меня, я, выходит, не понимаю, что Целое — не мой объект.

Следствием якобы понимания, что я не могу наблюдать Целое, является… Непреодолимое непонимание того обстоятельства, что я не могу его наблюдать. Ведь в понимании, что его нельзя наблюдать, Целое выступает ни чем иным как моим объектом, то есть тем, что я наблюдаю.

Вот откуда проистекает вводящая в полное замешательство ситуация, когда ты сам себя не понимаешь — когда ты вроде все понял, но по-прежнему остаешься ни черта не понимающим.

 

«Свобода — это не объект и не состояние, это — целостность», — делаешь ты громкое заявление. Но вот вместо того, чтобы почивать на лаврах, демонстрируя невероятное, дерзко возвысившись над самим собой, ты замечаешь: «Если свобода есть целостность, то ведь, говоря это, я сам себя опровергаю, поскольку говорю о ней как о своем объекте». И ты решаешь сказать, что свобода такова, что о ней даже нельзя сказать, что она есть целостность. И вновь выказывая удивительную способность стремительно превосходить самое себя, ты понимаешь, что попал в ловушку, и даже понимаешь, что от этого понимания нет никакого прока…

 

Говорить о разделенности можно только по ее же подсказкам. Если возможны правильные слова о лжи, тогда истина такова, что ложь у нее в советчицах. Даже то, что лжи нет, — ложь. Что тут можно сказать?

 

Невидимость невидимого утверждается без разделения на объект и субъект. «Разоблачение» разделенности происходит таким образом, что никто ничего не разоблачает.

 

Когда есть только что-то одно, то оно уже не может быть разделено со своим статусом «только одного» (как же оно — одно, если наряду с ним есть единственность — место, площадка, ниша, которую оно занимает; форма, в которой оно содержится?). Следовательно, не о чем говорить как о чем-то одном.

Что-то одно не может быть разделено и с бытием. Так что про него не скажешь и что оно — есть. Про то, что составляет с бытием неразрывное единство, нельзя сказать: «Оно — есть».

Нет такой ситуации, о которой ты так любишь поговорить, когда есть только что-то одно.

 

Если верно, что Целое — есть (обладает бытием, находится в состоянии бытия), тогда оно не есть Целое.

 

Если ты и бытие представляете собой единство, то разве кто-то есть? Если кто-то — есть, значит, есть разделенность.

 

На твои заявления вроде того, что Целое не имеет субъекта, не нуждается в своем наблюдателе и не предполагает своего свидетеля, возникает резонный вопрос: откуда взялся этот пусть даже отсутствующий, пусть даже не требующийся субъект, если наличие Целого означает, что с субъект-объектным разделением полностью покончено?

Даже когда ты говоришь, что, мол, субъекта Целого не существует, весь эффект твоего заявления сводится лишь к тому, что ты втягиваешь в субъект-объектные отношения или, по крайней мере, вводишь в их контекст то, что, по идее, кладет им конец.

 

Разделенность является не просто противоположностью целостности. Это противоположность изуродованной целостности.

Ты говоришь о единстве как о том, что не разделено. Таким образом, единство становится противоположностью разделенности. На самом деле, если единство едино, то оно не может ничего допускать вне себя, не может выводиться из чего-то другого. Единство не есть не-разделенность.

Вся информация, которую ты получаешь о единстве, появляется путем сопоставления с тем, что разделено. Ты просто добавляешь частицу «не», и определения готовы. «Я» разделяет себя со всем, а Целое, значит, не разделяет себя ни с чем.

И вот здесь оказывается, что добавление частицы «не» ничего не дает. Говорить, что нечто разделяет себя со всем, можно, а что оно не разделяет себя ни с чем, — нельзя. Говорить можно только о разделении. Кто-то разделяет себя с чем-то — тут все нормально. Но некто не разделяет себя ни с чем — звучит бессмыслицей. Неразделение не разделяется на стороны — в неразделении не разделяется никто с ничем.

 

Про Целое нельзя сказать, что оно не выделяет себя. Себя можно только выделять. Про Целое нельзя сказать, что оно не разделяет себя ни с чем. А что же тогда можно сказать про Целое? Нет ответа. Единство не есть не-разделенность. А что оно есть? Нет ответа. Тогда что толку во всех этих открытиях?

Что толку говорить, что единство — не то, каким его представляют, если оказывается, что единство — это… это вовсе не «это»?

 

«Что это?» «Это субъект и объект, пребывающие в единстве». Разумеется, это сообщение, которое вовсе никакое не сообщение. Разумеется, это бред. А ведь все твои сообщения о Целом подобны этому.

 

Ты делаешь заявления: ему (тому-то) не нужно постигаться, а ему (такому-то) не нужно постигать. Однако всякому «ему» нужно постигать и всякому «ему» нужно постигаться. Незачем постигать никому. Незачем постигаться ничему.

 

По поводу не просто смысла, а смысла абсолютного. Про абсолютный смысл. Сказать, что нечто есть только для того, чтобы оно было, не означает ли расписаться в том, что вышел за пределы того пространства, где разговор о назначении (смысле) имеет смысл? Само словосочетание «абсолютный смысл» — абсолютно бессмысленно.

С тем, кто утверждает, будто смысл Целого заключен в нем же самом, не следует вступать в спор на предмет того, так ли это или не так. Но вот что точно следует, так это спросить: «А с какой стати вообще зашла речь о смысле Целого? Смысл Целого — откуда взялась сама эта конструкция? Разве она возможна? Разве, когда уже есть Целое, еще имеет значение иметь значение?

«Зачем?» — можно спросить про все, что угодно. Лишен смысла лишь вопрос о смысле завершенного Целого.

«Для чего оно есть?» — спрашивается только про то, помимо чего есть другое. Чтобы этот вопрос был уместен, требуется, чтобы заодно с тем, по поводу чего он задается, имелось что-то еще. Самим этим вопросом предполагается, что речь идет о чем-то, находящемся внутри чего-то большего, имеющем внешнее окружение. «Для чего (другого) оно есть?» — никогда не спрашивается про все (про бесконечное).

Даже чтобы быть для самого себя, нужно иметь предел, окончание, ибо если тому, для чего ты есть, не оставлено места, то нет и самой возможности для «бытия для».

Всякий вопрос: «Зачем оно есть?» — рождается от ощущения недостаточности — нечто таково, что его мало, мало его одного, мало одного его наличия, вот потому и спрашивают про его смысл и назначение. И сказать про Целое, что, дескать, его смысл — в нем самом, все равно что поставить его в один ряд с тем, чего недостаточно, чего одного мало. Да, казалось бы, декларируется коренное отличие Целого от всего остального, чей смысл заключен всегда в чем-то другом, однако в силу уже одного того, что разговор о смысле Целого признан возможным, оно низведено до чего-то конечного и ограниченного.

 

Целое было бы тем, что само себя поддерживает, не появляйся оно тогда, когда кто-то себя не просто не бережет, а полностью собой пренебрегает. Целое было бы тем, что само себя поддерживает, не будь оно лишь тогда, когда и от того, кто мог бы поддерживать, и от того, что могло бы быть поддержано, не осталось даже воспоминания.

 

А сколько энергии ты потратил в поисках наилучших объяснений тому, почему, например, Целое таково, что мы ему себя уступаем, почему кроме него ничего нет или в чем его превосходство над всем и вся! Ты искал наилучшие объяснения, потому что те, которые ты находил, оказывались неубедительными. Ты все время видел перед собой того, кто в ответ на твою аргументацию по-прежнему повторял: «Почему я должен уступить себя Целому?» Действительно, почему? А потому, например, что Целое бесконечно. Но разве нам знакомо бесконечное, чтобы мы могли что-то извлечь из сообщения, согласно которому Целое — это бесконечность? Поэтому снова раздается «почему?». А потому что Целое больше, чем объект. Но если Целое больше, чем объект, как тогда вообще возможен кто-то (субъект), задающийся по его поводу теми или иными вопросами, терзающий себя до изнеможения по его поводу? Если Целое — не объект, если это все, что есть, как у субъекта может появиться представление/понимание о нем? У меня может появиться представление только о чем-то локальном, поскольку все, что я вижу, ограничено как минимум мной.

Ты ищешь идеальное объяснение, а между тем проблемы «почему я уступаю себя Целому» и ей подобных вообще не стоит, потому что когда есть Целое, никого уже нет.

Неверной была сама задача — втолковать субъекту, что такое Целое (то есть субъект-объектное единство). Перебарывание субъекта не может проходить под его контролем.

 

Предметом своих размышлений ты взял самое важное. Но, Боже, почему об этом так трудно, невыносимо трудно думать?! Почему так мучительно размышлять над бескорыстием, над свободой, над красотой, над реальностью, над вечностью и над Целым?

Впрочем, ты сам же и нашел ответ. Он в том, что над этим размышлять вовсе не нужно, а потому и невозможно, что не о чем тут размышлять.

Проблема, видимо, возникла даже не на стадии думания, а на этапе определения того, над чем ты вздумал размышлять, в качестве самого важного. А оно не самое важное. Оно — это все; единственное, что есть. И ни в каких иерархиях не фигурирует. Будь оно самым важным, все было бы нормально — ты был бы на месте, при делах.

 

Обнаружение Целого и стремление поделиться испытанным в связи с этим потрясением и прочими мыслями и чувствами следовало бы приветствовать, если бы не следующее — обнаружение кем-то чего-то равно как и потрясение чем-то кого-то происходят в разделенности. То, что я увидел Целое, постиг его величие и потрясен им, является ярчайшим подтверждением, что названное Целым названо так по ошибке. Наличием потрясенного потрясшее обнаружило себя не-Целым. Там, где я не нужен, для меня нет места. То, что нуждается, например, в том, чтобы были потрясенные им, не может воплощать собой полноту и законченность. И, судя по всему, я первый, кто не понимает всего вышесказанного…

 

Твое положение сродни положению человека, который пытается объяснить то, что и так понятно. И так понятное понятно либо и так, либо никак. И так понятное не понять через объяснение. Наоборот, объяснять и так понятное, значит, только запутывать.

Взять любое из твоих заявлений, ну, скажем, что ты невозможен по отношению к Целому. Говорить такое — это все равно что констатировать само собой разумеющееся, которое, в силу произведенной констатации, перестает быть таковым.

 

Попытки представить Целое как нечто удивительное или особенное, изначально обречены на провал. Ведь удивительным или особенным нужно быть в сравнении с чем-то. Тебе так хочется поведать о его уникальности. А ведь само это впечатление — что оно уникально — следствие превращения Целого в то, от чего есть отдача вовне, то есть ложь, искажение. Ты хочешь поведать, что Целое есть нечто из ряда вон выходящее, но ведь уже это — неправда! Ни из каких рядов оно не выходит! То, что ты хочешь сообщить — обман. Так неудивительно, почему тебе не удается раскрыть глаза на то, что ты уже сам предварительно исказил. И не исказить не мог.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Когда все полностью здесь, это называется полнота. Или завершенность. Когда имеет место внимание без расчета, когда делают красиво, чтобы была красота, когда исполняют мелодию, чтобы просто дать ей прозвучать, мир полноты оказывается значительно ближе, чем это казалось возможным».

Казалось бы, зарисовка готова. И, вроде бы, неплохая! Но автор почему-то не выглядит счастливым или хотя бы просто отдыхающим от праведного труда. Его не отпускает странное, гнетущее ощущение… Да, точно! — он чувствует фальшь, некую фальшь, сопровождающую размышления на тему бескорыстия и ей подобным. И связано это ощущение фальши, по всей видимости… нет, даже не с тем, что размышляющий на подобные темы скатывается на уровень назиданий, а с тем, что в разговоре о бескорыстии, любом… проявляется… да, да, вот оно! — проявляется корыстолюбие. Какое-то непонятное, но явно наличествующее небескорыстие по отношению к бескорыстию.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Целое, которое есть вместо субъекта и объекта вместе взятых, уже, следовательно, не предполагает ни своего объекта, ни своего субъекта».

Субъекта нет, когда нет его объекта. Объекта нет, когда нет его субъекта. Другими словами, не предполагать своего субъекта или не предполагать своего объекта, значит, отсутствовать. Говоря иначе, не предполагать своего субъекта нечему, а не предполагать своего объекта некому.

Нечему не предполагать своего субъекта и некому не предполагать своего объекта — вот Целое.

Целое не предполагает своего объекта постольку, поскольку не есть субъект, то есть поскольку его предполагать некому. Однако именно это обстоятельство и не позволяет сказать, что Целое не предполагает своего объекта.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Когда ты себе не важен, исчезает потребность объяснять и определять, — и то, что есть помимо тебя, становится не противостоящим тебе, не иным тебе. Другими словами, ты становишься единым с ним, а раз так, то тебе не нужно ничего знать, так как напротив тебя нет никакого «что» — того, про что может возникнуть вопрос».

Если напротив тебя нет никакого «что», то нет и тебя (субъекта).

Выдвинув тезис, что, дескать, кто-то может не познавать или что что-то может не познаваться, ты обрекаешь себя на бесплодные усилия по его обоснованию.

Если есть кто-то, то он должен познавать. Если есть что-то, то оно должно познаваться.

Каким образом то, что Целое не является ни объектом, ни субъектом, станет для тебя очевидным, если, пытаясь это понять, ты сам состоишь с Целым в субъект-объектных отношениях?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Мне нужно знать то, с чем я разделен. То, с чем я един, знать не нужно».

— Подмена понятий. Ты есть только тогда, когда ты разделен с чем-то. Другой возможности — возможности быть единым с чем-то — у тебя нет.

Невозможно, чтобы ты был, и при этом тебе можно было ничего не знать.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Ты хочешь покоя? Значит, тебя заинтересовал не сам покой, а какое-то его внешнее (случайное) проявление. Сам покой имеет внутреннюю ценность. Сам покой может быть интересен только самому себе. Но покою незачем хотеть себя».

Хотел сказать, что покой уже себя имеет? Но это полуправда. Если назвать окончательное обоснование, согласно которому покою незачем хотеть себя, то сразу откроется сомнительность обосновываемого высказывания. Кстати, звучит это обоснование следующим образом: покою незачем хотеть себя ввиду отсутствия разделения на субъект и объект — хотеть некому и хотеть нечего.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«То, что целостно или едино, не может быть вычленено, потому что нет иного ему. И поскольку нет иного ему, то есть поскольку оно не является членом, постольку оно и не нуждается в вычленении».

Однако, так как ты самим этим соображением произвел вычленение того, что целостно или едино, тебя вновь гложут сомнения: а как это оно не нуждается в вычленении?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«То, что мы называем Целым — не Целое (ведь для формирования понятия Целого нужно иметь понятие части, в то время как-то, что мы называем Целым, части не знает). Зачем же «Целому» знать, что оно — Целое, если оно — не Целое?»

Давай дальше: зачем Целому знать, что оно — что-то, если оно — не что-то? А за этим следует вот что: если, допустим, кому-то о себе знать нечего, то есть если его нет, то знать не только нечего, но и некому. Наконец, зачем доказывать, что кому-то можно что-то не знать, если никого и ничего нет?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Если человек радуется Богу ради него самого, а не ради своих от этого выгод, то это не человек внимает Богу, а Бог через человека внимает самому себе».

Если бы это КТО-ТО (даже пусть этот «кто-то» — Бог) внимал САМОМУ СЕБЕ, то это была бы жалкая, никчемная и унылая радость. Когда нечто радостно не для меня, тебя и его, а само по себе, тогда, если радость радостному самому по себе имеет место, радуется бесконечное — радуется такое, на что невозможно указать: «Вот, это он (оно) радуется». Ну, а если это не «он» радуется, то, соответственно, такая радость не может быть радостью «самому себе».

Не стоит ли, наконец, выразиться более радикальным образом: радостное само по себе — это больше, чем объект радости, то есть собственно радостное, радующее. Это Целое, неразделимое на радующегося и радующее. В отсутствии радующегося и радующего разве можно сказать, что имеет место радость кого-то самому себе?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Если человек внимает Богу ради него самого, а не ради своих от этого выгод, то это не человек внимает Богу, а Бог через человека внимает самому себе».

Не обусловленная личным интересом обращенность человека к чему-то возможна лишь в том случае, если того, к чему он обращен, оказывается достаточно. Достаточно, чтобы оно одно только было. Но можно ли признать что-то в качестве всего, что только есть, не признав также, что кроме его бытия больше ничего не происходит? Происходит только пульсация его бытия. И ты не признал бы этого, позволив себе наблюдать за ним, внимать ему — позволив, чтобы происходило что-то еще. Что человек, даже сам Бог, внимай он самому себе, не признавал бы за собой завершенной целостности, которой одной достаточно.

Если нечто является всем, что только есть, то все, что происходит — это его бытие. Внимание кого-то чему-то здесь исключено. Внять Богу — значит отказаться от роли внимающего ему, утверждая в качестве единственного процесса, который может (должен) иметь место, его бытие. Во «внимании» к Богу проявляется единственно бытие последнего, а вовсе не его внимание самому себе.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Никакая проблема не есть проблема Целого. Даже, например, такая: что оно такое есть?»

Ничто не свободно от вопроса, что оно такое есть. Только то, что ничем не является. А это обстоятельство решительно не позволяет сказать — не его (не кого/чего-то) проблема, чем оно является.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Целое не может фигурировать во взаимоотношениях».

В том числе с самим собой.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Никакая проблема не есть проблема Целого. Чья бы судьба ни решалась — это решается не его судьба».

Почему это решается не его судьба? Потому что Целое не относится к числу того, на что можно указать как на «него»; не относится к числу того, что может фигурировать как «оно», «это», «то» и т. д. Но тогда Целое не может и фигурировать в словах: чья бы судьба не решалась, это не его судьба.

«Вот что я понял про Целое: оно не из числа того, про что можно сказать — «оно». Целое не является ничем». Золотые слова? Глубочайшее прозрение? Бесценный опыт? Обыкновенное пустословие.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Здоровый не знает здоровья».

Здоровье целостно. Если так, то откуда выделиться субъекту здоровья? Нет здорового, его не существует — вот почему он «не знает здоровья», и вот почему вышеприведенная запись нелепа — ведь про никого нельзя сказать, что он чего-то не знает.

Заявляя, что здоровье — это целостность, и потому нет субъекта здоровья, ты, тем не менее, с завидной регулярностью продолжаешь говорить о «здоровом». Почему так происходит? Потому что иначе тебе не постичь здоровье. Чтобы его постичь, ты засылаешь туда своего агента — «здорового», чтобы видеть его глазами. Но тем самым целостность здоровья нарушается, и твои построения разрушают то, на чем выстраиваются.

Проблема в наличии тебя. И для тебя она неразрешима. И бесполезно это говорить.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Подлинная реальность, будучи ЧЕМ-ТО лишь в твоих фантазиях, не может, стало быть, вызывать вопросов, порождать желание знать и понимать».

Реальность не может вызывать вопросов, потому что ее нет (не знаю, делать ли уточнение, что ее нет как «чего-то», или не делать?), но раз ничего нет, как скажешь, что что-то не вызывает вопросов?

«Подлинная реальность не может порождать желание знать и понимать».

Однако пикантность ситуации состоит в том, что тебе (в силу уже одного только твоего наличия) никогда не представить возможности не желать ни знать, ни понимать.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Никакие вопросы не относятся к тому, что нельзя выделить, локализовать, как-то обозначить и т. п. Если можно так выразиться, оно полностью невинно. С него, как говорится, взятки гладки. С него, как говорится, все, как с гуся вода».

Ничто из того, на что можно указать, не может быть полностью невинно. Ни с чего, про что можно говорить и думать, не будут взятки гладки. Все, как с гуся вода, лишь с того, что не позволяет сказать о себе даже слов: «С него все, как с гуся вода».

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Когда ты помогаешь человеку, важно не то, что ты что-то для него делаешь, а то, что своей незакрытостью к нему, проявленной в помощи, ты упраздняешь отделенность, соединяешь двоих в одно».

Ты не можешь упразднить отделенность. Никто и ничто не может этого сделать.

Когда кто-то что-то упраздняет — отделенность торжествует.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Когда есть Целое — нет никого и ничего. Никого и ничего. Никого и ничего!»

Можно повторить это заклинание еще с десяток раз. Однако ларец так и не откроется.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Если кто-то на что-то от гармонии и завершенности рассчитывает, то есть надеется что-то с их посредством сделать, то, стало быть, не видит — присутствие гармонии и завершенности означает, что все уже сделано, все достигнуто. Он, стало быть, вовсе не понимает, что перед ним — гармония и завершенность».

А это и нельзя понять. Абсолют не оставляет ни для кого места даже для того, чтобы тот понял, что абсолют есть все, что есть.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Совершенство — само по себе; само по себе привлекает внимание. Для внимающего ему никого и ничего больше нет — даже себя. Только оно одно».

Вот, сначала ты подметил это. Затем ты поправил, что при отсутствующем субъекте и объекта тоже быть не может, что когда есть совершенство — нет никакого совершенства. А потом ты увидел, что и это соображение слишком коряво. Но тут оказалось, что лучше, совершенней уже ничего не сделаешь. Дальше идти некуда. И чем выше ты подымался, тем больше чепухи нес.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Имеется интуитивное предпочтение называть абсолютное «миром». Мир вечности, мир покоя, мир полноты. Мир — как безграничное, всеохватное. Они видятся как миры, а не как субъекты, в глазах того, кто интересуется ими самозабвенно. Кого интересуют именно они, а не он через их посредство. Кого нет в этом интересе».

Ах, если бы! Если бы тебя не было в этой заинтересованности абсолютным! Ведь мир — это то, в чем можно находиться. Поэтому ты остался, пусть остался более хитрым образом. И вот во что это вылилось…

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Нельзя подсказать соединение с Богом как решение, потому что соединение с Богом не решает твоих проблем, а делает совсем иное — упраздняет того, кто испытывает проблемы».

Неплохо сказано, хотя следует уточнить, что такую подсказку нельзя дать еще и потому, что ее некому дать — нет никого, кто наблюдал бы тебя и Бога, невозможность отношений между вами.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Прекращение целенаправленной деятельности не может быть целью. Прекращение целенаправленной деятельности происходит не в результате целенаправленной деятельности. Уместно говорить, что это происходит само собой. Происходит само собой — другими словами, нет ни объекта действия, ни субъекта действия».

Одна поправка — если нет ни объекта действия, ни субъекта действия, то есть ли действие? Когда прекратилась целенаправленная деятельность, то оказалось, что не было никогда никакой целенаправленной деятельности. Соответственно, не было и ее прекращения. И если ничего нет (нет чего-то), как может быть столько слов ни о чем?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Мы спросим: «Как ты добился признания?» А он ответит: «Однажды я потерял интерес к тому, что обо мне думают люди».

«Я» не может стать равнодушным к мнению людей. Равнодушие к мнению людей означает, что они исчезли как объект, а ты исчез как субъект.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Все, о чем можно говорить, с необходимостью предполагает внешнее себе, нуждается в оправдании и определении, может быть познано и так далее».

Иными словами, когда говоришь, всегда говоришь о чем-то. Но что такое эта глубочайшая мысль, как не заурядная банальность?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Чтобы распрощаться со злом, с добром придется попрощаться тоже».

Кому придется попрощаться? Ведь в адрес выделявшего добро тоже раздастся: «Прощай!»

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Сострадать — значит не разделять себя и страдающего».

Полагая возможным действие под названием «неразделение», ты терпишь жестокое фиаско. Неразделение, ввиду отсутствия сторон сего действия, есть камень преткновения, об который можно расшибиться, но так и не сдвинуть его с места.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Но разве можно полагать вовне абсолютное? Нельзя. Поэтому с абсолютным нельзя взаимодействовать — ему можно отдаться».

Самоотдача есть прекращение. Однако самому себя не прекратить. Усилиями по собственному утиханию лишь все больше превращаются в источник шума. «С абсолютным нельзя взаимодействовать». Как было приятно поначалу — открывать вот такие истины, ощущая себя мистиком, проникшим в само абсолютное! Увидев далее, что данное заявление само является попыткой взаимодействия с абсолютным, ты уже не испытывал столь светлых чувств. А когда понял, что пока остается слово «абсолютное» — нелепости неизбежны, то само это понимание оказалось… очередной нелепостью. И даже больше. Нелепостью, которую нельзя исправить.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Пока ты объясняешь себе, чем замечательно Целое, ты никогда к Целому не придешь».

Впрочем, если ты перестанешь объяснять себе, чем замечательно Целое, ты тоже к Целому не придешь. К Целому придет Целое, то есть, собственно, никакого пришествия не будет. Пока есть ты, Целое возможно только извращенным образом. Оно остается в таком образе, даже если ты пытаешься воздержаться от его оценок. Нельзя выработать правильной позиции по отношению к Целому.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Мы не связываем восприятие чего-либо как внеположного с наличием у нас корыстного интереса к этому. Но это так».

Возможно ли воспринимать что-либо иначе, нежели как существующее помимо нас, внеположное? Невозможно. Проблема не в том, что у тебя неверные подходы, а в самом тебе.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Переживание абсолютного не может быть результатом целенаправленного действия. К нему нельзя придти специально».

Подразумеваешь, что к нему можно придти «не специально»? Нет, к нему вообще нельзя придти. Все, что делается «не специально», делается в отсутствие какого бы то ни было делателя и, больше того, вовсе не является действием.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«В опыте приобщения к истине лжи нет и в помине, она в нем никак не фигурирует, но чтобы этот опыт описать или вообразить, нам без понятия лжи не обойтись».

В опыте приобщения к истине истины тоже нет и в помине.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Назвав совершенное бытие Богом и обращаясь к нему с просьбами, ты отвергаешь его как совершенное бытие».

Ты пожурил тех, кто обозначает абсолютное словом «Бог». Однако, используя более близкое тебе, более «целостное» понятие Целого, ты не избежал ни одной из тех ошибок, которыми грешат они. Ты не избежал разделения. Ведь проблема не в том, как обозначается абсолютное. Проблема в том, что оно вообще обозначается.

— С учетом того, что и «абсолютное», и «оно» суть те же обозначения, данные наблюдения являют собой не более чем пример абсурда.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Кто знает? Что является субъектом знания? Половинка! Что знаемо? Половинка! Но тогда и все знание — половинчатое».

Как и это, надо полагать?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«В каждый день и час не о чем, решительно не о чем думать».

Подумать только!

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Неотделение не есть неотделение от отделенного. Неотделение есть неотделение от неотделенного (от Целого)».

Неотделение не может быть от чего-то. От чего-то может быть только отделение. Поэтому как только возникает неотделение, уже бессмысленно говорить, неотделением чего от чего оно является.

А если уж договаривать до конца, то само явление под названием «неотделение» - это не более чем красивая сказка.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Быть цельным можно только с тем, что цельно».

То, что цельно, не оставляет ничего и никого вне себя. В том числе и того, кто мог бы быть цельным с ним.

Ты можешь быть разделен с чем-то. Но если ты говоришь, что ты с чем-то един (с чем бы то ни было, пусть даже с самим единством), то рисуемая тобой картина ни имеет с единством ничего общего: ты и что-то возможны только в контексте разделенности.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«То, чем кладется конец субъект-объектному разделению (то, что, в частности, знаменует собой преодоление субъекта), само уже в субъекте не нуждается».

Если обоснование непознаваемости Целого оказывается лишь продолжением попыток его познать, то не оказывается ли оно обоснованием обратного?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«То, чем кладется конец субъект-объектному разделению (то, что, в частности, знаменует собой преодоление субъекта), само уже в субъекте не нуждается».

Звучит вроде бы логично. И все же неубедительно. Почему? Потому что в принципе невозможно доказать, каким образом возможно НЕЧТО, не допускающее своего субъекта.

Не нуждаться в субъекте (не познаваться) — значит не быть объектом. Но тогда уже не о чем сказать — не нуждается в субъекте (не познается).

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Мир непостижим. Это проблема? Только не для того, кто принимает его, как тайну, не пытается его ухватить».

Что из этого можно извлечь? Что следует перестать пытаться ухватить мир? Но для этого нужно иметь его перед глазами. Запрещать себе попытки ухватить мир — значит не только сохранять разделение с миром, но и усугублять его. Речь должна идти не о прекращении попыток, а о прекращении того, кто их предпринимает.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Рассуждая о Целом, я овнешняю его».

Овнешнение связано не с какими-то твоими действиями, а с самим наличием тебя, а точнее — с наличием разделения, проявляющимся, в частности, в наличии тебя.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Абсолютное… дает только себя».

И только себе. А когда-то, что дается, и тот, кому дается, — одно, то здесь, разумеется, никто ничего не дает.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Разумеется, неверно говорить, что Бог есть для самого себя. У Бога нет «себя».

Себя нет у того, на кого нельзя указать, сказав: «У него нет себя». Невозможно не иметь себя и при этом выделяться. Или, другими словами, не имеющий себя и при этом выделяющийся Бог — это не Бог, а недоразумение.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Свободы нет, когда есть свобода».

В попытках выразить истину, которая не была бы таковой, не представляй собой цельность, проявляется стремление извлечь что-то для себя из того, что, существуя само по себе, вообще тебя не предполагает. Каковы же плоды таких попыток? Вот именно, нечто несуразное. Выразить истину — значит ворваться в цельность, взять оттуда кусок и вытащить его вовне — в разделенность. Но разве можно ворваться в цельность? Разве можно взять оттуда кусок?

Таким образом, ничуть не удивительно, что выражение самой глубокой истины оказывается набором бессмысленных или абсурдных слов. Закавыченное предложение — яркое тому подтверждение. Ведь сказана чудовищно важная вещь, которая, тем не менее, звучит как несуразица.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Кто может помочь становлению свободы как целостности? Кто может, прямо или косвенно, выступить ее причиной? Никто. Ведь у свободы нет внешней причины. Свобода — причина самой себя».

Первое. Говорить, что нечто не имеет внешней причины, нелепо, потому что только внешней причина и может быть.

Второе. Свобода — это не причина самой себя. Невозможно быть причиной самого себя. Ведь если причина и следствие есть одно, то, стало быть, нет самого разделения на причину и следствие. Определение чего-то как причины самого себя вводит причинно-следственные отношения туда, где им не место.

Третье. Суть свободы или красоты или какой-то еще завершенности не в том, что она является своей собственной причиной, а в том, что место, которое могла бы занять ее причина, уже занято ею; в том, что ее пространство — больше, чем пространство только следствия; в том, что она занимает собой все, выступая Целым.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Состояться в истинном смысле — значит предпочесть себя по определению состоявшемуся Целому».

Поскольку речь может идти только о «состоявшести» кого-то, то вряд ли предпочесть себя Целому — значит состояться. Это все продолжение попыток соединить несоединимое — тебя и Целое.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Имеющий свои интересы и заботы есть безбожник. Любопытно, что этот безбожник убежден, что одно другому не мешает — что, да, у него есть свои интересы, но и Бог — тот присутствует тоже. При этом он воспринимает Бога как инстанцию, у которой можно просить и которая, откликаясь на просьбы, удовлетворяет их. Когда откликов на просьбы не видно, безбожник получает шанс разобраться в том, насколько его представления о Боге соответствуют реальности».

На самом деле, нет у него ни единого шанса.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Мы всего лишь слуги», — сказал кто-то, пытаясь сделать более доходчивой идею ничтожности «я». Однако вскоре всегда появляется некто, кто говорит о себе «я — слуга» как о VIP-персоне, и тот, кто пустил понятие «слуги» в обиход, переворачивается в могиле, хотя его имя будет украшать знамена чрезвычайно умножившихся «слуг» на протяжении столетий».

Напрасно, впрочем, считать его жертвой неверного толкования со стороны людской массы, так как даже идея ничтожности «я» есть не что иное, как его («я») утверждение.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Кто-то сказал: «Любовь — это спасение», — совершенно не имея в виду, что от любви можно что-то получить, что от нее есть внешняя польза; ничуть не подразумевая, что он о себе через любовь печется. Наоборот, он, казалось бы, имел в виду, что ничего, кроме любви, нет, что, оказавшись в ней, больше не живешь собой. Но он передал это так, что в один прекрасный миг его слова найдут заинтересованность в том, кто живет собой».

Как бы он это ни передал — «в один прекрасный миг его слова найдут заинтересованность в том, кто живет собой». Сам факт передачи является подстраиванием того, что не подстраиваемо, под того, кого наряду с неподстраиваемым не может быть: неподстраиваемое — в силу своей неподстраиваемости — не есть объект, чтобы предполагать своего субъекта.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Чтобы не опозориться, нужно стать безразличным к позору и к триумфу».

Слово «нужно» звучит как предписание, руководство к действию. Однако невозможно, чтобы кто-то произвел не-желание и не-стремление. Здесь, в вышеприведенной цитате «ошибается» язык: он, вынуждаемый собственными ограничениями, формулирует в виде рекомендации то, что нельзя рекомендовать в связи с невозможностью получателя данной рекомендации.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Чтобы расслабиться, требуется не увеличение активности, а полное ее прекращение».

Требование, которое предъявляется никому (тому, кого нет), это уже не требование, а абсурд. Чтобы расслабиться, ничего не требуется.

Впрочем, и в этой констатации присутствуют отголоски требования. Избавиться от них невозможно, используя то, что рождено в разделенности и вне ее неуместно.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Целое не имеет проблем, однако желание стать им является явной нелепостью».

Когда есть Целое — нет не только проблем, но и никого, кто мог бы их не иметь. Проблемы можно только иметь. Нельзя не иметь проблем. Нет проблем — нет разделенности.

Нельзя доказать, что нелепо желать Целого, потому что нелепость сия связана с тем, что Целое — не нечто, в то время как самим этим доказыванием Целое будет представлено как нечто.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Знание ограничено лишь тем, что есть как нечто (конкретное). Целое, таким образом, превосходит возможности знания. Следовательно, оно в нем и не нуждается».

Разобрался? Нашел объяснение? Увы, непознаваемость Целого необъяснима. Ведь чтобы ее объяснить, нужно представить Целое объектом, в то время как оно непознаваемо именно вследствие того, что объектом не является.

— Разобрался? Нашел объяснение?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«О том, что свободно от необходимости иметь оправдание и цену, довольно затруднительно сказать что-то правильное. Его нет в мире, доступном твоему наблюдению».

— А о нем ли — о том, что свободно от необходимости иметь оправдание и цену, — ты сейчас говоришь?

— А о нем ли ты сейчас говоришь, спрашивая, о нем ли ты говоришь?

«Его нет в мире объектов, доступном твоему наблюдению».

— Ты не можешь даже предположить то, что действительно для тебя недоступно. Признание субъектом своей ограниченности фиктивно. Лишь относительно воображаемой (выдуманной), а не реальной целостности ты подмечаешь, что она тебе недоступна.

— Взять хоть эти слова.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«То, что не нужно согласовывать с субъектом, другими словами, не нужно знать».

Важнее другое. О том, что не нужно согласовывать с объектом, нельзя сказать что бы то ни было.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«По отношению к субъект-объектному единству субъект избыточен».

Как избыточно и само это замечание.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Тут Бог дает и Бог же получает».

Это была бы, по меньшей мере, странная забава. На самом деле, если тот, кто дает, и тот, кто получает, — одно, то нет ни давания, ни получения. Есть пребывание в единстве. А когда есть пребывание в единстве, то о каком пребывании в единстве может идти речь?

Пустота полноты — вот название барьера, не позволяющего вести о ней разговор.

— Чтобы этот барьер был действительно непреодолимым, необходимо, чтобы не было и никакой возможности возвыситься над этим барьером, чтобы его увидеть. Ты не видишь барьера, рассуждая о нем, вот в чем вся трагикомедия.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Если я действительно захвачен чем-то завершенным и самоценным, то для меня только это и важно, а не я и мои проблемы. И мне все равно, выполнено ли мое призвание и т. п. Мне не до себя. Ну, не выполнил — и что? Ну, выполнил — и что?»

Не до себя не может быть кому-то.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Целостность не выводима ни из чего, иначе это не целостность».

Говорить про то, что одно только и есть (какова целостность), что оно ни из чего не выводимо — значит вносить путаницу.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Любви к «я» (о которой каждое «я» так мечтает) не существует. Любящий всегда смотрит мимо, тем самым как бы провоцируя, приглашая взглянуть туда же, увидеть то, чем он захвачен, пленен и в чем он безвозвратно затерялся».

Разумеется, здесь описана ситуация, когда никто никого не провоцирует. Поэтому это даже ситуацией назвать нельзя.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Встреча с красотой вызывает самозабвение».

Если бы еще имело место такое происшествие.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Признание красоты как красоты открывает, что ее цветение — все, что нужно, что ее цветение — все, что есть».

И «открытие» это таково, что здесь нет ни того, что открывается, ни того, кому открывается.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Нельзя, столкнувшись с полнотой бытия, решить: «А попробую-ка я что-то отсюда взять!»

Гораздо актуальнее следующее: невозможна не та или иная позиция по отношению к полноте бытия, но позиция в принципе. Столкнувшегося с полнотой бытия нет. Как только «столкновение» произошло, некому решать что бы то ни было.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Абсолют — это то, что не предполагает ничего вне себя».

Не предполагать ничего вне себя — значит не иметь и себя. Но если нет себя, какое может быть не-предполагание ничего вне себя?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Беспристрастное определение чего-то как уродливого невозможно».

Беспристрастное определение невозможно вообще. Где нет пристрастия, там нет разделения на субъект и объект.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Незащищенное обволакивает тебя со всех сторон и мгновенно засасывает в себя с потрохами».

Интересно, что этими словами описывается ситуация, когда никто никого никуда не засасывает.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Чувствуя единство с любимым, ты, следовательно, не чувствуешь себя кем-то иным по отношению к любимому, например, тем, кто его любит».

Единство с любимым чувствуешь не ты. Никто не чувствует единства с любимым.

Впрочем, это звучит уж совсем грустно. Лучше сказать так: единство — это не то, что чувствуют. То, что чувствуют, не может быть единством или Целым.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Здоров лишь тот, для кого любые проявления — проявления здоровья».

Когда для тебя любое проявление — это проявление здоровья, ты невозможен: тебе не от чего оттолкнуться, чтобы выделиться.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Можно шагнуть на ступеньку выше, но встал ли ты на что-то окончательное, если стоишь на чем-то одном из многого?»

Встал ли ты на что-то окончательное, если ты встал на что-то? Можно не доказывать, почему-то или иное «нечто» таково, что не является окончательным. Ведь оно не окончательно уже в силу того, что является «чем-то».

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Это как же надо не уважать правду, чтобы полагать ее в качестве своего сиденья? Чтобы полагать ее тем, чем можно владеть и пользоваться?»

Пристыдил. Но почему кому-то должно быть стыдно, если ты без зазрения совести только тем и занимаешься, что глумишься над правдой?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Кто может пережить единство? Никто (никакой субъект). С чем можно пережить единство? Ни с чем (ни с каким объектом). Единство переживается только с единством. И переживает единство с единством только само единство».

Ты же сам сказал: никто (никакой субъект) не может переживать единство. Даже субъект «единство». Ты же сам сказал: ни с чем (ни с каким объектом) нельзя переживать единство. Даже с объектом «единство».

Если субъект и объект — одно, то каким образом это одно делится на субъект и объект? На то нет никаких оснований. Следовательно, высказывания типа: «Единство переживает единство с самим собой», — есть чушь. Переживающий и переживаемое должны быть разным. А если они — одно, тогда никто ничего не переживает.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Умирает только то, что имеет пределы. Целостное всегда остается».

То, что ты пытаешься здесь выразить, выражению не подлежит. Чтобы сказать «целостное всегда остается», нужно представить целостное как нечто определенное, но тогда непонятно, почему оно всегда остается, ведь все определенное — смертно. Ты пытаешься сказать, что когда ничего нет — есть то, что не есть нечто (Целое). Но как быть с тем, что разговор вести можно только о чем-то? Ты пытаешься сказать, что когда ничего нет, то это вовсе не означает, что ничего нет. Ты пытаешься сказать, что когда ничего нет, что-то есть. Из таких заявлений трудно что-то извлечь. Мягко говоря.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Потом ты опишешь свое состояние в те моменты, когда, например, вечером стоял на балконе и смотрел на дождь: «У меня было обострение чувств». Это ты о мгновениях, когда никакого «тебя» не было — когда жила сама жизнь своими красками, запахами, звуками, вибрациями…»

Жила сама жизнь? Ничего подобного! Живет сама жизнь, покоится сам покой, любит сама любовь или что-то познает само себя — все это чепуха, типичная ошибка. Нам — субъектам — так привычней.

«Жизнь переживается самой жизнью». Насколько эти слова близки к истине, если ими описывается ситуация, когда нет разделения на то, что переживается, и на того, кем переживается?

— «Нам — субъектам — так привычней». Если субъект разоблачил сам себя, то это все лишь недоразумение. Разоблачения не произошло. Случилась системная ошибка.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«- Так что, Целое меня не видит?

— Целое не видит тебя как отдельного себе.

— То есть оно слепо по отношению ко мне?

— Целое не разделяет тебя с собой.

— Иными словами, оно включает меня в себя?

— Как можно включить в себя то, с чем ты не разделим?

— А я уж было обрадовался, что Целое — это то, в чем учтен и я.

— Если бы Целое учитывало тебя, для этого ему пришлось бы воспринять тебя как отдельного.

— Да, но…

У этого диалога нет конца. Ведь если одно исключает другое (Целое и «я»), то как их согласуешь между собой?»

Все твои записки — пример такого бесконечного — бессмысленного — разговора. Приспособить Целое под «я» — пусть и утверждением его неприспособляемости — движущее тобой стремление. Ты хочешь, чтобы твоя неуместность была тобой же понята и одобрена. Ты пытаешься защититься, выжить, сохраниться. Вот почему ты затеял весь этот разговор о Целом.

«Я» исчезает в Целом самопроизвольно. Без всякого нажима или намерения. Само уходит и прекращается. В ту же секунду, как появляется Целое. Из этого следует, что неуместность «я» (рядом с Целым) самоочевидна. То есть подчеркивать это — значит вносить путаницу и сумятицу. А ты этим и занимаешься. Создаешь путаницу, которая только усугубляется попытками из нее выпутаться. Впрочем, что ты можешь еще?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Если биение жизни чувствуется, значит, это чувствует сама жизнь».

Жизнь чувствует биение жизни. Этими словами описывается неразделимость биения и чувствования. Этими словами описывается то, что необъяснимо с помощью понятий биения и чувствования. Иначе говоря, описание, которое дается, является неадекватным описываемому.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Восприятие жизни как таковой (как целостности) устраняет такие представления как «моя жизнь» или «чужая жизнь».

Восприятие целостности было бы возможным, не будь она тем, что изначально, от рождения времен вобрало в себя всех воспринимающих, как реальных, так и гипотетических.

Этого не было, нет и не будет, сколько бы еще ни родилось людей, — чтобы кто-нибудь воспринял жизнь как таковую.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Но что если, хоть ничего и не было, что-то все же было? Только это было что-то аморфно-беспредельное».

Аморфно-беспредельное — значит не что-то.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«О, не пытайтесь рассуждать об этом», — предупреждает мудрец новичков, когда обращает их взор на что-то окончательное».

Естественно, никто никогда не обращал ничей взор на что-то окончательное. Это раз. «Что-то окончательное» — слова абсурда. Это два.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«- Целостный человек — очень редкое явление.

— Не редкое, а невозможное.

— Да, почти невозможное.

Не «почти», а невозможное в принципе.

— Вы полагаете, что в мире не случается проявлений целостности?

— Полагаю, что случается. Однако если бы проявления целостности были делом чьих-то рук, то они не были бы проявлениями целостности».

Хоть и кажется, что один из участников приведенного диалога лучше разбирается в том, что такое целостность, нежели другой, в действительности оба одинаково напрасно сотрясают воздух. Причем если первый участник просто порет чушь, то второй эту чушь удваивает, повышая степень ее нестерпимости.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Когда у тебя нет вопросов, нужен ли тебе хоть один ответ?»

Когда у тебя нет вопросов — нет и тебя.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Свобода не принадлежит никому, кроме самой себя».

Она даже самой себе не принадлежит.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Возможность пройти мимо шанса стать богатым, знаменитым или обладающим другими благами есть проявление высшего блага. Высшее благо — это благо отсутствовать».

Возможность отсутствовать не может быть благом, ибо единственный, кто может им обладать, — это никто.

Рассуждая об отсутствии как о высшем благе, ты наполняешь его своим присутствием. Ведь если возможно благо, должен быть возможен и тот, для кого оно является таковым.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Здесь уже не кто-то поклоняется кому-то или чему-то, здесь не двое, а одно, и оно уже ничего не делает — оно просто есть».

Чтобы сказать про Целое, что оно просто есть, нужно превратить его в субъект, а бытие — в его предикат. Даже чтобы «просто быть», надо разделиться.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«А ведь записав это понимание, человек выделил его и, значит, разделил истину и себя, то есть разрушил целостность, вновь став «я» — собой прежним».

Тот, кто появляется в результате разрушения целостности, не может быть ее разрушителем. Само наличие «я» говорит о том, что целостность уже разрушена. И у этого разрушения нет автора. В известном смысле, автора у разрушения нет, потому что нет никакого разрушения.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Что есть мир, коего и я — частица?»

Вообще-то говоря, данный вопрос — не про Целое. В том смысле, что нечто, состоящее из частей — разделенное — не может быть Целым.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«К кому-то, жившему уединенно, вдруг стали стекаться охотники за ощущениями. «Поедешь с нами?» Зачем? На клоуна посмотреть? «Ты же его не знаешь». Если бы он не был клоуном, вы бы там не толпились».

— Действительно, у тебя развлечение покруче — ты стремишься сделать своим охотничьим трофеем то, что есть только тогда, когда нет тебя.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«То обстоятельство, что нечто сочли интересным, является веским основанием отнести его к разряду скучного и заурядного. Другими словами, если оценщики не удостоили тебя своим вниманием, это не обязательно должно пойти тебе в минус».

— Через утверждения о том, что интересное — неинтересно, просвечивает следующее обстоятельство: те пределы, за которые ты пытаешься выйти, совпадают с пределами языка и мышления.

Иными словами, как бы ты ни не нападал на тех, кто считает Целое интересным, ты сам — из их числа.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Соединившись с Целым, ты не избавился от своих проблем, ты избавился от себя».

Тебя уже нет, когда есть Целое, чтоб ты мог с ним соединяться.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Если кто-то в некий момент обозначил перед собой свое поведение как мужественное, значит, мужество не явилось для него тем, что важно и нужно само по себе.

Если кто-то проявил благородство и сей факт (что проявил благородство) перед собой отметил, значит, благородство не выступило для него тем, что само собой разумеется. Однако благородство таково, что оно либо само собой разумеется, либо никак».

В том-то и состоит существенная тонкость, что когда случалось мужество, то это не кто-то вел себя таким-то образом. И когда проявлялось благородство, то никто ничего не проявлял.

И еще, по поводу сетований на то, что, дескать, «благородство не выступило для него тем, что само собой разумеется», а мужество было для кого-то важным и нужным не само по себе, когда он его зафиксировал. Что-то может выступать для тебя как существующее для тебя, а вот как существующее само по себе — уже нет. Увидеть существующее само по себе нельзя. Даже посмотрев на него его же глазами. Словами: «И увидел он то, что важно само по себе», — описывается кардинально иное — факт самоотдачи. И даже не факт самоотдачи, поскольку за ним стоит более масштабное явление — факт прекращения времени и пространства. Впрочем, вечность не может быть фактом, потому что она случается нигде и ни перед кем.

Когда благородство якобы выступает для кого-то тем, что само собой разумеется, происходит явление единства, неразложимое на субъект и объект. Когда мужество выступает для кого-то важным самим по себе, оно, конечно же, ни перед кем ничем не выступает, просто его «ни-перед-кем-ничем-не-выступание» происходит в той или иной черепной коробке.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Любовь, то есть восприятие кого-то взятого самим по себе (как целостность), делает каждую индивидуальную особенность его облика несравнимой. Некто или нечто, взятые как сами по себе, являют собой все, что есть».

Взятое как само по себе уже не есть нечто или некто.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Посягаешь на мой крепкий сон? Забирай! Посягаешь на мое здоровье? Забирай! Посягаешь на всего меня? Забирай! Забирай все!

Что есть эта щедрость, эта демонстрация возможности обойтись без всего, как не демонстрация полноты? И кем нужно быть, чтобы быть на нее способным, как ни никем?»

Вот именно — никем. Кому же тогда выступать с речами: «Забирай то! Забирай се!»

Чем действительней готовность пренебречь собой и своими интересами, тем менее готовый похож на того, кто делает громкие заявления наподобие вышеприведенных. Когда такая готовность является полной, никакого готового уже нет. Готовность все отдать проявляется не в декламациях, а в тишине, не в присутствии, а в отсутствии. И еще: а есть ли у никого что-то свое?

Никто: ты явно представил его (его?) тем, кем он не является.

— А тем, кем он является, его не представишь, ведь он не является никем.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Образовав единство, поступок и совершающий его, человек и другой человек, субъект и объект исчезли в бесконечности, потому что только в ней и можно исчезнуть».

Поступок и поступающий, человек и другой человек, субъект и объект никогда не образовывали единство. Хотя единство было. Было единство, не позволяющее вычленить поступок и поступающего, человека и другого человека, субъект и объект. Корректнее говорить об отсутствии разделения на субъект и объект, нежели о единстве субъекта с объектом.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Под то, что является всем, что есть, никому не подладиться. Ничем не вызванное и никем не порожденное, когда оно приходит, то не застает даже тех, кто подготовился к его приходу самым тщательным образом. Даже самому подготовленному к наступлению Целого не получится с ним встретиться».

Слова о том, что под то, что является всем, что есть, никому не подладиться, — это просто торжество абсурда! Если есть только одно, с какой стати присутствуют еще и те, кому невозможно под него подладиться? Но самое главное, что исправить эти слова, сказать что-то более правильное — нельзя.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Можно говорить только о том, с чем ты уже перестал быть единым».

Пока ты был един с чем-то, тебя не было.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Единство не есть не-разделенность».

Единство не есть… единство.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Для кого мир есть единство (невыделенное), для того нет вопросов: что он? и откуда он?»

Да невозможно это — чтобы единство было для кого-то!

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Понимать важно то, что оставляет место для понимающего. То, что не предусматривает понимающего, не есть понимаемое».

Как ни пытайся выстроить отношения с тем, что тебя не предусматривает, ничего у тебя не выйдет.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Если нечто действительно важно само по себе, ты не возникнешь как его субъект — некому будет делать из него выжимки в виде представлений (выводов, умозаключений, определений)».

Если нечто действительно важно само по себе, то это уже не нечто — потому и не имеет своего субъекта.

— Если нечто действительно важно само по себе, то это уже и не «это».

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Здоровье не может быть тем, про что можно сказать, что это — хорошо. Про то, что ни с чем не сопоставимо, не может быть сказано: «Ах, как это замечательно!»

Обидно? Но что, если увидеть: через все хорошее, замечательное, прекрасное, отличное и т. д. — проглядывает плохое, ужасное, посредственное и т. д.

Так, значит, это хорошо, что здоровье не из числа того, что можно назвать «хорошим»?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Рядом с настоящим, а не воображаемым Целым никого и ничего нет».

А почему? Потому что нет такого места, как «рядом с Целым».

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Если нечто открылось перед нами как взятое само по себе, безотносительно нам и чему/кому бы то ни было, то оценивание лишается своих оснований — оценщика, внешней позиции, критериев».

То, что открывается ПЕРЕД НАМИ, открывается только как существующее для нас и предназначенное для нашей оценки.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Если кроме единого есть что-то еще, значит, единое допускает, предполагает что-то вне себя. Но тогда какое же оно единое? Если Целое подразумевает еще что-то, то какое же оно Целое?»

Если Целое допускает возможность говорить все это, то какое же оно Целое?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«При обнаружении беспредельного оказывается, что оно — все, что есть, потому что в нем нет ни конца, ни края».

Конечно, здесь происходит нечто иное, нежели обнаружение беспредельного: беспредельное есть то, по поводу чего можно сказать, что обнаруживать здесь некому и нечего.

— Ничего нельзя сказать о беспредельном.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Сама постановка такой задачи — постичь Целое — предусматривает, что Целое уже искажено, уже не воспринимается тем, что оно есть».

Как можно воспринять тем, что оно есть, то, что, не являясь воспринимаемым, не предполагает воспринимающего его?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Стремление соответствовать образцу есть тщетный путь к обретению целостности».

Если бы еще был не-тщетный путь к обретению целостности, тем более — такой, по которому можно идти целенаправленно.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Любая пропаганда абсолютных ценностей заранее обречена на неудачу. Более того, она совершенно бессмысленна. Тот, кто ею занимается, — мошенник. Ибо он первым не видит в абсолютном абсолютное».

Поправка: абсолютное в абсолютном не видит никто. Как его увидеть, если абсолютное — это единство видящего и видимого?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Кто имеет дело с совершенством, тому его достаточно».

«Имеет дело с совершенством». Абсурдность данного высказывания способна вызвать не просто улыбку, но даже несколько коротких смешков.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Если нечто существует не для тебя, но имеет внутреннее, собственное значение, в чем это выражается? В том, что место того, для кого оно существует, по праву принадлежит ему, а не тебе».

Чтобы существовать для себя, необходимо разделиться. Состоять из двух раздельных частей. Поэтому Целое в силу своей неделимости не может быть тем, что существует для себя. Тут нечему существовать для кого-то и не для кого существовать чему-то.

Разговоры о внутреннем смысле представляют собой попытку описать целостность картинкой, примером из разделенности. Обладающее внутренним смыслом Целое есть фантом, скроенный тем, кто слышал звон, да не знает, где он.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Родные (не в смысле кровного родства) для нас люди — это не близкие по духу, интересам, внешнему облику. Это те, про кого мы открыли, что они важны сам по себе».

Мы не столько чувствуем родство с важным самим по себе, не столько из нас и важного самого по себе состоит это родство, сколько обнаруживаем, что важное само по себе и есть родство, в котором мы уже состоим; родство, одной из сторон которого уже являюсь никто иной как я, так как важное само по себе есть, в частности, ничто иное как родство субъекта и объекта, а я и есть никто иной как субъект.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Целостность — это не выход. Ведь выход является таковым для кого-то. А если есть кто-то — нет целостности».

Что здесь постигнуто? Ничего. Каков смысл высказанного? Никакого.

Кому предназначены эти слова? Тому, кто как раз и не может их использовать! Как минимум их понять.

Вот ты говоришь, что, дескать, «целостность ничего для тебя не даст». Но она уже дала слово «целостность» и возможность сказать, что она ничего для тебя не даст.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Целое не выбирают по корыстным (внешним по отношению к нему) причинам. Целое выбирают ради Целого».

Но если ты выбираешь Целое ради Целого, тогда где здесь ты? Пока ты выбираешь, ты выбираешь корыстно.

Пытающийся привлечь других к Целому не имеет права на существование. «Но как же так? Ведь я делаю хорошее дело!» Ты делал бы хорошее дело, будь Целое объектом. Самое хорошее дело по отношению к Целому — не быть.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Не знающее разделения на свое и чужое олицетворяет собой абсолютную полноту и полную абсолютность».

Вопрос: разве мог бы сказать кто-то и разве могло бы сказать что-то, имей оно такую возможность: «Это я не знаю разделения на свое и чужое»?

Употребляя выражение «не знающее разделение на свое и чужое», мы говорим о нем как о нем. В смысле… То есть… Да, за границы языка не выйдешь… Мы говорим о нем как о чем-то, что, хотя бы теоретически, могло бы сказать: «Да, это я не знаю разделения на свое и чужое. Да, неразделение на свое и чужое — это моя отличительная, характерная черта». Однако когда нет разделения, нет никаких возможностей выделиться, заявиться, нет никаких оснований назваться изнутри «я» или снаружи — «оно», «это».

В отсутствие разделения на свое и чужое нет никого и ничего, чтобы о ком-то или о чем-то можно было говорить как о не знающем разделения на свое и чужое.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Будучи производным от разделенности, страдающий субъект ее не видит, не понимает, что страдание есть, потому что есть разделенность, что это одно и то же. Пока есть «я», «я» будет страдать».

При том, что не может быть слов правильнее, чем те, что сказаны, они представляют собой пример бессмыслицы. Не видеть их бессмысленности — значит не замечать, из чьих уст они исходят и для чьих ушей предназначаются. Субъект, производный от разделенности, говорит о том, что, будучи производным от разделенности, субъект (то есть тот, кто говорит), разделенности не видит.

Ты говоришь слова, из которых следует, что ты не можешь понимать и знать то, что говоришь.

Впрочем, и эти замечания бессмысленны, поскольку демонстрируют все то, над чем пытаются возвыситься.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Любые рассуждения о Целом подразумевают субъект-объектные отношения».

Думаешь, сейчас их избежал?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Я» невозможно без внешнего мира, так как оно разделено в себе. Если никакого внешнего мира не будет, «я» создаст его из самого себя. «Я» есть отчуждение и одиночество».

Сколько одиночества и отчуждения в понимании этого!

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«В господствующей культуре распространены выражения типа: «Он стал частью меня». Если учесть, что «я» — осколок Целого, то говорится следующее: «Он стал частью осколка Целого».

Все эти обличения господствующих взглядов и представлений, которыми ты так увлекался вначале, становятся неуместными в силу того, что правильные взгляды и представления есть ошибка в определении. Выходит, у «господствующей» культуры нет альтернативы. Тебе нечего предложить взамен. Тебе нечего ей противопоставить.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Естественное есть то, что не фиксируется, потому что фиксировать здесь нечего и некому».

Не пасть ли ниц перед сделавшим эти наблюдения? Пожалуй. Впрочем, пожалуй, нет. Это не самая подходящая реакция. Куда уместней, например, покрутить в ответ пальцем у виска.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Ты злишься на тех, кто не помогает тебе стать добрее, красивее, сильнее. При этом ты уверен, что злится именно что-то светлое, живое, которому эти сволочи не помогают раскрыться во всей своей мощи. Тебе и невдомек, что злость исходит от чего-то мертвого — ограниченного и разделенного».

Не обольщайся насчет того, что, видя это «мертвое», рассуждая о нем, его преодолеешь. «Что-то мертвое» (несуществующее, НИЧТОжное) выявляется и исчезает само собой. Не являясь объектом (то, чего нет, не есть нечто), ничтожное не устраняется вследствие целенаправленной деятельности субъекта.

Почему так сложно разоблачить разделенность? Потому что ее не надо разоблачать!

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Возможность присутствовать, как и возможность быть добрым, существует в пределах мира преходящего, условного.

Целое не присутствует. Оно больше, чем присутствует. Целое не доброе. Оно выше, чем доброе».

Большее, чем присутствующее, как и находящееся выше, чем доброе, также существуют в пределах мира преходящего, условного.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«В каждый день и час не о чем, решительно не о чем думать».

Кому? Если нет объекта, то нет и субъекта. Кому может быть не о чем думать, если думающий есть только тогда, когда есть о чем думать?

И еще: когда не о чем думать, нет уже ни часов, ни дней.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Целостность — это когда ничего нет. Во всяком случае, ничего такого, за что можно уцепиться мыслью или взглядом».

Здесь целостность рисуется таким образом, словно нет объекта (объектов), но есть субъект, которому не «за что уцепиться мыслью или взглядом».

 

Несколько страниц ранее были такие записи:

«То, что ты пытаешься здесь выразить, выражению не подлежит». «Целостность невыразима».

Какой образ создается этими утверждениями? Такой, что имеется что-то, но, в отличие от всего остального, на нем красуется табличка: «Выражению не подлежит».

Вот на столе стоит стакан с водой, но пить из него нельзя. И случай с Целым будто бы из того же разряда. Однако это не так. Ведь табличку: «Выражению не подлежит», — повесить не на что. Как некуда прикрепить и значок «невыразимое». А, значит, в словах «Целостность невыразима» нет правды.

«Целостность невыразима», — говорится об искусственной, синтетической целостности.

Каким необыкновенным ни был бы объект, он может быть выражен. Объектов, которые нельзя выразить, не существует.

— Да что ты знаешь о не искусственной, не синтетической целостности?

— А ты?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Наблюдения типа: «Смотри-ка, а я, между прочим, переживаю покой», — тут же из покоя вышибают».

Чтобы вышибить кого-то откуда-то, необходимо, чтобы он там находился. Если бы было такое состояние, как состояние покоя, то, безусловно, был бы способ вышибить из него того, кто в нем находится. Однако речь ведь идет не о состоянии покоя — о целостности. А когда есть целостность, никого и ничего нет. Таким образом, когда возникает наблюдение: «Смотри-ка, а я переживаю покой», — то происходит нечто иное, нежели вышибание меня из целостности. Происходит раскол целостности на меня и мое состояние, что и кладет целостности конец.

Хотя, разумеется, с целостностью-то ничего не происходит. Ее невозможно расколоть.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Через бескорыстие заявляют о себе законченность и полнота, красота и свобода».

Язык может описывать только ущербное и зависимое — то, чему нужно заявлять о себе.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Проявленная по отношению к тебе доброта, если ты и сам не окончательно зачерствел в своем эгоизме, позволяет увидеть в проявившем ее не столько ценность-для-тебя, сколько ценность-в-себе».

Никто не проявлял доброту по отношению к другому и никогда ее не проявит.

Речь идет о том, что воплощает собой единство проявляющего и проявляемого, помогающего и того, кому оказывается помощь. Речь идет о целостности, в которой растворен и тот, по отношению к кому якобы проявляется доброта (он, по сути, отменяется той стирающей его границу открытостью, что заключена в проявленной к нему доброй воле). И именно одна только эта целостность представляет собой ценность-в-себе.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Кто становится причастным реальности, тот расплавляется в ней, потому что реальность не объект, а целостность».

Разумеется, никто никогда в целостности не расплавлялся, никто никогда к ней не приобщался и так далее.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Что-то успокоилось, обрело завершение».

Ничто не успокаивается. Ничто не обретает завершения.

Нет такого процесса, как успокоение. Или осуществление. Или обретение полноты.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Красота — это много чего удивительного. Смотря с какой стороны зайти».

С какой стороны к красоте ни зайди, заходишь не к ней.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Чем меньше выраженность твоего присутствия, тем бытие менее проблематично».

Разумеется, опять же, это утверждение нельзя рассматривать как рекомендацию. Коль скоро ты есть, коль скоро ты, так сказать, вызван к жизни, — мучайся, в частности, философствуй. Утихнуть по своей воле не получится. Притвориться, что отсутствуешь, не удастся.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Завершенное потому и завершенное, что не оставляет возможности ни для одного вопроса».

Первое. Когда есть завершенное, некому не оставлять возможности для вопросов. Все абсолютно ясно не тогда, когда призванный выяснять и разбираться простаивает без дело. Все абсолютно ясно, когда он вообще не нужен, когда его вообще нет. С абсолютно ясным нельзя разделиться — например, в качестве его наблюдателя. Абсолютно ясное — это уже не объект, нуждающийся в дополнении — субъекте, а Целое.

Второе. Если для тебя что-то абсолютно ясно, то между вами нет зазора — нет субъект-объектного разделения. А если субъект-объектного разделения нет, то нет и того, что ясно (как и того, кому ясно). Не о чем говорить, как о не вызывающем вопросов.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Когда я люблю, мне все равно, что я люблю, потому что-то, что я люблю — это, на самом деле, досужие выдумки, сплетни, враки. У «я люблю» нет внешнего выражения и наружного проявления… Ради чего прекратить любить или приостановить переживание свободы? Не будет ли отвлечение от них — от них отречением?»

Чтобы узнать о том, что пытающийся подняться над любовью, чтобы дать ей имя, отрекается от нее, требуется отречься от нее тоже. В знании о бессмысленности знания о том, что такое любовь, смысла не больше.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Конечно, ты видишь в порядке что-то. В то время как наличие чего-то есть верный признак хаоса. Уф!»

Дух захватывает? Вроде как удалось поймать в прицел само абсолютное? Ну, ты и влип! Ведь врагу не пожелаешь такой удачи.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«- Ну что ж я раньше не догадался о своей совершенной свободе! Все эти годы я бы жил совсем иначе!

— Полно! Ведь если кто совершенно свободен, то о чем ему жалеть?»

Зачем вообще второй участник диалога затеял спор с первым? Ведь его (первого) как догадавшегося о своей свободе просто не может быть: «догадаться о своей совершенной свободе» — все равно что прекратиться, растаяв в безбрежности. Иными словами, догадываться об этом уже некому. Впрочем, кем будет и второй участник, который знает про совершенную свободу и про таяние в ней себе подобных, кем и будет ничтоже сумняшеся полагающий не-объект в качестве объекта как не ошибкой природы?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Внимающий-истине-ради-нее-же перестает ощущать себя как находящегося когда-то и где-то».

Достаточно было сказать: перестает ощущать СЕБЯ — нельзя ощущать себя находящимся нигде и никогда.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Внутренняя жизнь есть питание себя собою же».

На самом деле, якобы самому себя питающему питание вовсе не нужно. Не нужно в том числе и потому, что его нет — что оно присутствует не в качестве чего-то; что, не имея локализации, как имеет ее то, чему что-то нужно, оно, по сути, не имеет себя. Обходящегося без всего как бы нет, во всяком случае оно — нигде, как нигде то, кроме чего ничего больше нет. Не на что указать как на без всего обходящееся. Если что-то обходится без всего, оно перестает быть «чем-то». Впрочем, тут роковым образом возникает путаница — чему что причиной: то ли что-то не является «чем-то», потому что без всего обходится, то ли оно без всего обходится, потому что ничем (из чего-то) не является.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Бескорыстный подарок вовлекает в единство, где ты уже не только ты».

Видимо, за каждым подарком все-таки отыщется расчетик. Кто относится к тебе без корысти, не будет подносить тебе дары. Ибо, по его мнению — раз тебе можно внимать, взятому самому по себе (без корысти), — у тебя нет ни в чем недостатка, ты целен. И именно в той мере, в какой ты целен, к тебе относятся без корысти.

Да и слишком много на себя возьмет тот, кто решит, что это по отношению к нему проявляют бескорыстие. Бескорыстное восприятие кого-либо есть восприятие его в качестве отдавшегося Целому. Кто-либо может рассчитывать на бескорыстное к себе отношение ровно настолько, насколько он позволяет завладеть им чему-то завершенному, беспредельному.

Упрощая эту чересчур громоздкую конструкцию, всякое бескорыстное восприятие есть восприятие Целого (которое никогда не «кто-то», ни одно из «я»). Если упрощать дальше, а сделать это необходимо, то придется оставить всего одно слово. Когда есть бескорыстное восприятие, которое, как только что сказано, есть восприятие Целого, то нет никакого восприятия — есть Целое и все.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Явление свободы всегда равняется явлению бесконечности».

Что, как не отсутствие свободы, вынуждает выяснять, чему она равняется? Что, как не конечность — гнетущая, давящая — толкает к определению или сопоставлению с чем-то бесконечного, полагает это занятие важным, нужным?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Про не-объект, к коему, безусловно, относится бесконечное, решительно нечего знать».

Что гораздо трагичней, решительно невозможно быть специалистом по не-объектам.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«По сути, это уже неважно. То, что кроме чего-то ничего больше нет».

Да и не невозможно это — чтобы ничего не было кроме чего-то. То, что одно только есть, не является чем-то (определенным, конкретным), так что не про что уже сказать, что кроме него ничего нет.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Проблемой может быть только что-то, имеющее размер».

Надо бы поправиться. Ведь безразмерное уже не выступает в качестве чего-то. Но как?

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Лишь в состоянии абсолютного бодрствования открывается абсолютное, лишь в состоянии полного бытия — бытие полноты».

Когда мне, как я говорю, «открывается полнота», происходит нечто иное: она меня собой занимает. Ведь полноте открываться незачем. Ей незачем показываться вовне, потому что ей от «вовне» ничего не нужно. А раз открываться незачем, то и некому. Она, если зайти с другого бока, не будет полнотой, ели будет не всем, что есть. Как полнота (завершенность), она не оставляет ни для чего места (не оставляет чего-либо вне себя). И, не оставляя, в частности, места для меня, она его занимает. И занимает полностью, всецело, преобразуя полуобморочное, дремотное существование (которое представляет собой обычная жизнь человека) в… себя — исполненное полноты бытие. Вот что стоит за словами: «Лишь в состоянии абсолютного бодрствования открывается абсолютное». Абсолютное и приводит тебя в состояние абсолютного бодрствования. Только приводит уже не как тебя, а как себя — как абсолютное. Так что здесь уже никто ничего не откроет, ведь абсолютно бодрствующим ты становишься в той мере, в какой перестаешь быть иным по отношению к абсолютному.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Принятие своей смертности возможно только в виде признания несостоятельности отдельного и ограниченного по сравнению с единым и бесконечным».

Поскольку конечное и бесконечное никогда не сосуществуют вместе, то первое несостоятельно не вследствие его сравнения со вторым, а в связи с тем, что, второе, наличествуя, просто не оставляет для него возможности. Если есть бесконечное, то что есть еще? Альтернативное объяснение будет заключаться в том, что ты, то есть тот, кто мог бы сравнить конечное и бесконечное, обратившись к последнему, сливаешься с ним воедино. С бесконечным не разделиться, потому что не провести границу, за которой оно бы кончилось и начался бы ты. Вместо того, чтобы выяснить его достоинства, ты сливаешься с ним. Тем самым, выбор сделан еще прежде всякого сравнения.

— И прежде всякого выбора.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Если ты увидел что-то как ценное в себе, значит, ценность его воспринята тобой от него, это его глазами сия ценность обнаружена».

И все-таки это не самый удачный ход — представлять ценное в себе тем, что, глядя на себя, приходит к выводу: «О, да я — большая ценность!» Его самоценность проявляется в другом — в том, что поскольку на него отказываются смотреть извне, поскольку его отказываются судить и измерять (вернее, поскольку все это оказывается невозможным), и, таким образом, внешнее, иное ему оказывается отсутствующим, то оно оказывается всем, что есть. Его самоценность проявляется в том, что, выливаясь за край своего места, как того, что можно было бы оценить, заполняет собой еще и место того, кто мог бы произвести оценку; что оценивающий беспрекословно уступает ему свою территорию, которую оно заполняет наряду с территорией оцениваемого, сливая оба этих пространства в одно, и делая, таким образом, невозможной саму операцию оценивания кем-то чего-то. Вобрать своего оценщика в себя (не оставить для него места) — значит вообще подвести черту под игрой с названием «оценивание».

Мы уступаем себя не для того, чтобы то, чему мы себя уступаем, посмотрело на себя или себя оценило, а чтобы оно, разместившись сразу на двух местах, положило конец разделению на видящего и видимое, на оценивающего и оцениваемое, оказалось над этим разделением, обернувшись, таким образом, единством или Целым.

Если чем-то невозможно пренебречь, хотя оно не предназначено для внешнего применения, то связано это отнюдь не с тем, что оно имеет предназначение иного рода — существует для самое себя, а с тем, что, знаменуя собой преодоление дуализма средства и цели, оно заодно преодолевает и нас, выясняющих предназначение всего и вся. А от того, что тебя преодолевает, не отмахнешься.

Остается признать, что сказанное ставит под вопрос дальнейшее использование самих понятий «ценное в себе» и «самоценность». Ведь «самоценное» обернулось тем, чья оценка невозможна в принципе.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Через бескорыстие проявляет себя Целое — мир, характеризующийся полнотой, а потому лишенный всяких пределов».

Впрочем, совершающего бескорыстный поступок нимало не заботит, ЧТО проявляет себя через бескорыстие. А причина такого равнодушия в том и состоит, что через бескорыстие проявляет себя Целое — мир, характеризующийся полнотой, а потому лишенный всяких пределов. Ибо всякий раз, когда проявляет себя Целое, знать уже нечего, некому и незачем. Или скажем так: когда проявляет себя Целое, уже не имеет никакого значения, ЧТО там себя проявляет или не проявляет, что вообще происходит и происходит ли вообще что-то…

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Проявилось, промелькнуло не знающее иного себе, не знающее предела, не знающее себя. Не выступающее фрагментом — полное, завершенное, отменяющее пространство и время».

Сколько раз повторены тобой эти слова — «завершенное», «полное» и им подобные. «Завершенное — только вдумайтесь!» — словно предлагаешь ты, приглашая остановиться, не спешить дальше. Да, да, повтором ты пытаешься указать на то, что речь идет о чем-то глубочайшем, важнейшем. Этот нехитрый прием оказывается в чести оттого, что сказать яснее, точнее, обстоятельнее не получается. И выходит нечто комическое не в лучшем смысле этого слова. Будто заклинания ты настойчиво произносишь удручающе похожие и, увы, не сказать, чтобы совсем уж свежие, оригинальные формулировки… Проблема в том, что ты предпринимаешь усилия выразить то, что заставляет всякого, пытающего его выразить, выглядеть этаким надоедливым утверждателем чего-то незамысловатого, навроде пожилого школьного учителя, давно отставшего от жизни и способного лишь на шаблонные нравоучения вроде «эй, драчуны, перестаньте, будем же относиться друг к другу по-доброму».

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Зря радуется тот, кто что-то понял тогда, когда лучше бы субъект-объектного разделения вообще не возникало».

И этими словами произведено не более, чем умножение напрасных пониманий.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Тождество воспринимающего и воспринимаемого отменяет первого и второе разом. На месте двух оказалось одно. Два места соединились в одно».

Части никогда не образовывали Целое. Целое никогда не образовывалось из частей. Вообще, Целое было всегда, а частей, в свою очередь, никогда не было.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Если есть абсолют, то есть только он один».

Вне разделенности невозможно сосчитать даже до одного. Только незавершенное и ущербное позволило бы сказать, что есть только оно одно, однако незавершенное и ущербное может быть только тем, наряду с чем есть что-то еще.

Говорить про то, что одно только и есть, что есть только одно оно — значит распространять про него чудовищную клевету.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Скромный — это — в пределе — тот, кого нет… А если тебя нет, если ты полностью растаял, тогда что для тебя мир?

Если ты не занимаешь ту или иную позицию по отношению к миру, то он в принципе не является для тебя ни проблемой, ни вопросом. Он не является для тебя тем, что требовало бы какого-либо знания. Он не является твоим объектом. Когда нет тебя, нет и мира. Мир перестает быть чем-то. Мир перестает быть. Вы с миром перестаете быть. Перестает быть разделение на тебя и мир».

Сколько же наглости и самомнения в этих пассажах про скромность! Перед таким зрелищем — когда вместе с тем, кто исчезает сам, исчезает и мир, — перед такой тишиной и гармонией единственное, что можно — это также тихо пропасть, предварительно пустив слезу от переполнения чувств.

— Но даже это замечание отдает наглостью и самомнением. Даже здесь прослеживается твердое намерение остаться — остаться, несмотря ни на что.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Бесконечное «внешнего облика» не имеет, ибо вне бесконечного ничего нет. И попыткам рассмотреть его «внешний вид» нет ни малейшего оправдания».

Еще было бы кому предпринимать эти попытки — по отношению к действительно бесконечному, а не к выдуманному объекту по имени «бесконечное». Прежде чем понять, что бесконечное не имеет «внешнего облика», ты должен его — бесконечное — увидеть. То есть вступить с противоречием с собственным утверждением. То, что бесконечное не имеет «внешнего облика», проявляется в невозможности вообще прознать о его наличии. А отнюдь не в грандиозных догадках о том, что оно не имеет «внешнего облика».

…Поистине, это настоящая пытка — думать о том, о чем нельзя, нет возможности думать, в результате чего с боем достающееся понимание оказывается не более, чем разновидностью непонимания.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Как можно принять неудавшуюся жизнь? Это ведь невозможно. Конечный человек на такое не способен. Тем оно изумительней, эффектней».

Для тебя характерно обращать внимание на внешние эффекты, производимые бесконечностью. С учетом того, что они просто-напросто невозможны, то, что они тебе видятся, — симптом некоего расстройства, заболевания. Но тогда печать болезни лежит и на всех тех открытиях, которые ты сделал на основании своих нездоровых видений.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Специфика абсолютного такова, что оно не только никуда не денется, если на нем не заострять внимание, а наоборот: быть самим собой разумеющимся — только так абсолютное и может быть. Абсолютному не нужно, чтобы мы, своими умами, держали его».

Кем же надо себя возомнить, чтобы говорить такое? И на каких, интересно, условиях нанимают в качестве пресс-атташе абсолютного? Так много знать о нем, так разбираться во всех тонкостях, так ловко отвечать на самые каверзные вопросы — кто же ты такой? Это как раз тот вопрос, который тебе лучше не задавать. Спроси что-то другое — и ты дашь поражающий своей глубиной ответ.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Абсолютному не нужно, чтобы мы, своими умами, держали его».

Что-то нехорошее содержится в этом высказывании. А, вот что! Сообщив что-то об абсолютном, ты представил его своим объектом. А всякий объект нуждается в том, чтобы поддерживаться умом своего субъекта. Поэтому ты сам себе не веришь. Не понимаешь смысла своих же слов.

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Абсолютному не нужно, чтобы мы, своими умами, держали его».

Что-то нехорошее содержится в этом высказывании. А, вот что! Откуда же ты знаешь про абсолютное? И как ты пронюхал про то, что абсолютному не нужно, чтобы мы, своими умами, держали его? Ведь это именно то, чего тебе знать не полагается. Если ты знаешь об этом, то все обстоит совсем наоборот!

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Абсолютному не нужно, чтобы мы, своими умами, держали его».

Что-то нехорошее содержится в этом высказывании. Еще бы! Ведь его посредством ты занимаешься ничем иным, как держишь абсолютное своим умом. Словно ему это нужно!

 

Несколько страниц ранее была такая запись:

«Абсолютному не нужно, чтобы мы, своими умами, держали его».

Что-то нехорошее содержится в этом высказывании. Что же?

— Даже если ты это поймешь, ты не поймешь того, что поймешь.