Понимание без понимания. Неподводящиеся итоги

Что ты делал, разоблачая возможность соседствовать с Целым? Присоседивался к нему, веря, что это возможно.

Отстаивать неприступность Целого — твой хитрый способ к нему подступиться. Постулировать невозможность строить с ним отношения — твой хитрый способ состоять в них с ним. Это всего лишь такая попытка схватить Целое — утверждая его несхватываемость. Так ты пытаешься добиться того, чего добивается всякий субъект, — познать, поставив точку. Однако сказал ли ты хоть что-то окончательное?

Ты разработал свой, фирменный, изощренный прием сообщить о Целом что-нибудь истинное, финальное, незыблемое — через отрицание возможности сообщить о нем что-нибудь истинное, финальное, незыблемое. Но добился ли ты желаемого? Увы, всякий раз радость по поводу того, что Целое наконец-то поддалось, длилась недолго. Так что твой прием не сработал. И не мог сработать. Потому что Целое не схватываемо.

— Не сработает.

 

Пока у тебя есть изобретенный тобой объект «Целое», ты не успокоишься — будешь пытаться выстроить с ним отношения. Само появление в твоей голове такого понятия — вот первопричина всех дальнейших мытарств и злоключений. Ты не должен был обнаруживать Целого.

— А ведь всеми этими выкладками ты по-прежнему пытаешься выработать правильную позицию по отношению к Целому.

Ты не должен был обнаружить Целое. Но точно так же ты не должен был обнаружить, что ты не должен был обнаружить Целое.

 

Ты автоматически подразумеваешь свое присутствие наряду со всем, что появляется в твоем уме. Самим своим появлением в твоем уме Целое тебя допускает. Конечно, псевдоЦелое — иным для тебя оно быть не может. Какой репортаж напишет журналист, забравшийся в дом, который через пять минут взорвут?

Реальное Целое имеет место в твое отсутствие. Целое случается лишь тогда, когда ты исчезаешь (речь идет, конечно, об уступании ему себя, а не о физической смерти).

Однако об этой перспективе рассуждать нелепо, потому что ты не можешь заглянуть дальше своего конца, не можешь приручить то, что является твоим преодолением. Так что содержащиеся в предыдущем абзаце наблюдение не представляют ценности. Равно как и это. И это…

 

На замену Целому ты попытался ввести понятие «ни-что», полагая, будто что-то изменится. И тебе нравится погружаться в открывающиеся перспективы — возможности новых, все более изощренных рассуждений.

Даже делая заявления о том, что субъекту не подступиться к Целому, ты пытаешься таким способом его ухватить, подобраться к нему, что-то о нем сообщить, занять по отношению к нему определенную позицию.

— Даже это заявление — попытка подобраться к Целому.

 

Как увидеть то, что ни Целое (все), ни ни-что невозможны как твои объекты? Это невозможно увидеть. Это невозможно понять.

— Но и то, что это невозможно понять, понять невозможно. Поэтому пробуксовка продолжается, и ей нет конца. Ты ничего с этим не сделаешь. Ты никогда не сформулируешь в отношении Целого нечто незыблемое, потому что Целое тебя не предполагает.

— Где невозможны ни стрелок, ни цель, там невозможен и меткий выстрел.

 

Ты дал очередную порцию важнейших разъяснений относительно Целого, практически, объяснил, как оно может быть необъяснимым. Ты как бы укрепил его позиции. А ведь Целому от этого ни жарко, ни холодно, и ты, на самом деле, не сделал ничего.

— Но даже это наблюдение — то, что ему ни жарко, ни холодно от твоих объяснений — мимо Целого (потому что Целое здесь схвачено, но ведь то, что может быть схвачено — не Целое).

 

Когда, поняв, что рассуждения о Целом — ложны, ты понял, что ложна и сама эта мысль, то испытал некоторый шок. Ты дошел до тупика. «И что же теперь делать?» — появление этого вопроса показало, что никакого понимания не произошло. Появление этого вопроса выявило невозможность понять то, что открылось.

 

Чем больше ты рассуждаешь о Целом, тем дальше ты от него.

— Да, тебе очень хочется высказать что-то заключительное. Высказать — то есть выдать рассуждение. Обнаружив невозможность рассуждать о Целом, хочется сказать по этому поводу что-то прощальное, сыграть финальный аккорд каким-то итоговым заключением.

Но ум, которому таким образом будет позволено проявиться, не станет прекращать самого себя. И финального аккорда не будет до скончания веков.

В желании сыграть финальный аккорд уму некоей мыслью он же и проявляется. Как он проявляется и в этой констатации, коль скоро она заносится на бумагу, коль скоро превращается в новое (очередное) рассуждение.

Сходный случай — когда мы объясняем, втолковываем человеку, что в него больше не верим. Знать, верим, коль скоро продолжаем с ним нянчиться.

 

Освобождение от ума («я») есть то, о чем ум ничего не знает. То, о чем уму не сообщается.

— Ты ничего не знаешь об этом.

 

Все точки над «i» расставляются таким образом, что тебе в этом поучаствовать не удастся. Они расставляются таким образом, что ни о расставляющем, ни о расставляемом, ни о самом расставлении говорить уже нельзя.

— Не удалось поучаствовать.

 

Целое не оставляет места для своего наблюдателя. Даже для своего защитника, стража, поклонника.

— Даже для разоблачителя защитников, стражей и поклонников Целого.

 

Истинной философии (набора рассуждений, содержащих окончательную истину, запечатлевающих абсолютное) не было, нет и не будет.

— Вот она — истинная философия!

 

Нет прав и оснований ограничивать безграничное.

— А значит, нет ничего ценного и в этом пассаже. Даже он не стоил того, чтобы ради него превратить Целое в объект.

 

Разделенность есть только в пределах себя самой — разоблачая, ты подпитываешь ее. Чтобы разоблачить разделенность, ее надо создать (в свою очередь, чтобы утвердить Целое, его надо разрушить). Разделенность — такая же выдумка, как и целостность.

— «Разделенность — такая же выдумка, как и целостность». Создал и разрушил.

 

Освобождение от представлений не происходит путем создания нового учения.

Преодоление разделенности не сопровождается порождением каких-либо идей (суждений субъекта об объекте) — даже гениальных.

— А ведь это идея!

 

«Это важно, важно», — говорит кто-то внутри, заставляя производить рассуждения. Действительно, идея невыделяемости Целого важна. Но только для того, кто выделяет Целое. Очень важна и идея об ограниченности ума. Но только в пределах этого самого ума.

— Ну, слава Богу! Успешно произведена еще парочка рассуждений.

 

Ничто так не исключает друг друга, как ты и Целое, пытаешься ли ты примириться с его непостижимостью или защитить Целое от самого себя.

— Или пытаешься зафиксировать твое с ним взаимоисключение.

 

Само указание на ложь — ложь. Ведь ложь есть только с ложной точки зрения. Формулировка «Это — ложь» — бессмысленна, ведь само наличие «этого» обусловлено ложным видением. Чтобы увидеть отсутствие чего-либо, нужно увидеть это «что-либо», но тогда разве оно отсутствует?

— Спасибо тебе! Ты сделал все возможное. Жаль только, что твое наблюдение, согласно которому об иллюзии нельзя сказать ни одного истинного слова, отдает душком абсурда. Поистине жаль, ведь ты приложил столько усилий! Ты не заслужил, чтобы их венцом стал такой конфуз. Прими же искренние слова сочувствия!

 

Совершение открытий по поводу вечного, бесконечного и абсолютного (наподобие того, что Целое не имеет иного себе) укрепляет твою убежденность в собственной ценности. Коль скоро ты способен на столь важные наблюдения, коль скоро ты кое-что знаешь про вечность, ты — важная птица.

— Укрепление прошло успешно.

 

За, казалось бы, столь глубоким выводом, что Целое оправдывается самим собою, и поэтому то обстоятельство, что оно не оправдывается через внешнее, не делает его неоправданным, — кроется ничто иное, как стремление оправдать его неоправдываемость, сделать Целое легитимным в твоих глазах. Ты ищешь, за что бы зацепиться, как примирить себя и абсолютное. «Стояние своими силами», «получение своего смысла от себя же» — все это очередные противоречия, очередная ложь, очередная попытка затащить Целое в разделенность, чтоб его препарировать.

— Знаешь, а ведь ты все-таки смог постичь непостижимое. Жаль только, что при этом ты ничего не понял.

 

То, чему не требуется оправдания, не может попасться на глаза субъекту — он появляется только наряду с тем, что требуется объяснить, обосновать. То, что обходится без внешнего оправдания, не оставляет для внешнего наблюдателя даже возможности отметить, что оно обходится без внешнего оправдания. Поэтому, говоря, что Целому не требуется оправдания, Целого ты даже не касаешься.

 

Ты можешь допустить необъянимое, только предварительно найдя объяснение его необъяснимости. Ты пытаешься найти для Целого разрешение на то, чтобы оно не нуждалось в разрешениях. И еще считаешь это объективно ценнейшей работой. Однако твоя невозможность наряду с Целым как раз в том и выражается, что этой работе будет грош цена в любом случае — как бы качественно она ни была проведена. Оно не даст тебе этой возможности.

— И сейчас не дало.

 

Нет нужды понимать, что Целое — не объект. Ведь если Целое не объект, то у него нет субъекта. Нет разделения. А вместе с тем и нужды понимать (что-то кем-то).

— Нет нужды понимать это.

 

Очень просто узнать, понял ли ты, что Целое не есть объект для тебя. Субъект «понимает», что Целое не есть объект для него, когда… ликвидируется. А не тогда, когда приходит к заключению, что Целое не есть объект для него.

— Умеешь же ты оставаться!

 

Тебе хочется быть даже тогда, когда ты пытаешься оставить Целое, каким оно и должно быть — как все, что есть.

В результате ты записываешь что-то вроде: «Существует то, что нельзя познать». «Целое не выделяемо». «Фиксация абсолютного невозможна».

Но слова о том, что абсолютное нельзя зафиксировать, это тоже фиксация. Говоря, что Целое не выделяемо, ты снова его выделяешь. Целое ускользнуло — и ты собираешь все силы на очередную попытку его схватить. Скоро ты совсем подорвешь здоровье на этом деле.

Представим человека, который записывает в дневнике, что совершил открытие — вести дневники бессмысленно. Наличие этой записи показывает, что он, тем не менее, продолжает видеть в этом занятии нечто осмысленное. Высока ли цена такому «открытию»?

 

Когда с разделением покончено, не пытайся искать причину со следствием, объекта с субъектом, не задавайся вопросами о смысле и назначении, не ищи определений.

— До кого ты пытаешься донести весть о неслыханной удивительности того, что есть, когда нет разделения, если тогда, когда с разделением покончено, покончено и с кем бы то ни было?

Не ищи определений, не взвешивай, не напрягай зрение, слух и обоняние, не шарь вокруг лучом мысли, забудь про дар речи — в общем, отбрось все то, без чего ты — уже не ты, и чего, следовательно, тебе никогда не отбросить.

 

Если кто-то видит истину (реальность), то какая же это истина? — коль скоро ее еще надо зафиксировать, коль скоро зафиксировать — значит выделить из чего-то большего, тогда как большего, чем-то, что есть — реальности — нет.

То, что видят, есть опосредованным образом. Но если истина есть прямо то, что есть, то она есть непосредственно. Опосредованная реальность не может быть окончательной. Если реальность — это то, что есть, это все, что есть, то она может быть только одним образом — непосредственным. Видящий реальность отличал бы ее, однако окончательное с необходимостью есть единственное.

Ни ложь, ни истину нельзя зафиксировать, потому что и та, и другая невыделяемы. Первая — потому что ее нет, вторая — потому что кроме нее ничего нет.

— Только тебе можно, да? Считаешь себя особенным?

 

Разделенность разоблачена, когда не фиксируется даже ее отсутствие. Целостность утверждена, когда не фиксируется даже ее присутствие.

— Допустим, это так. Вот только что тебе делать с этим знанием?

 

Мы подстроимся под всякий, пусть самый необычный и странный объект. Но вот когда никакого объекта нет, нам с этим не совладать. Нам не переварить пустоты.

— Пытаешься это переварить? Не выйдет, хоть убейся.

 

Высказывания типа: «Кроме Целого ничего нет», — не говорят ни о чем, кроме своей невозможности.

— Красиво сказал, жаль, что вышла бессмыслица.

 

На самом деле, говорить, что Целого не существует для внешнего — значит нести околесицу. Говоря так, мы говорим, что, не существуя для внешнего, оно все-таки существует. Но ведь если внешний наблюдатель знает, что Целое, не существуя для внешнего, все-таки существует, значит, Целое существует и для него.

На самом деле, говорить, что ум искажает Целое — значит нести околесицу. Ведь говорящий так показывает, что он что-то знает про истинное, неискаженное Целое, хоть и остается искажающим Целое умом.

— Околесица! Околесица!

 

Про то, что есть все, нельзя сказать ни что это совершенство, ни что это истина, ни что это Единое etc. Нельзя даже сказать, что оно — есть, что что-то — есть.

— Говори, говори.

 

Как, как, как утвердить целостность? А ну-ка, попробую! Итак, вот мои слова, утверждающие целостность: «Целостность? Нет никакой целостности!»

— Н-да, не похоже, что ты выкрутился. Все твои слова напрасны. И понять этого ты не в состоянии.

— Как не в состоянии ты и понять то, что ты не в состоянии понять напрасность всех твоих рассуждений.

 

То, что является одним из многого, нужно знать по имени — отличать. Но отличать то, что одно и есть — это абсурд. К этому поистине выдающемуся наблюдению стоит лишь добавить, что сказать о чем-то, что оно одно и есть, — значит отличить его. Что, как заявлено выше, есть абсурд, который, следовательно, продолжается.

 

Если мысль ведет в тупик, тогда даже мысль о том, что мысль ведет в тупик, ведет в тупик. Значит, если ты пришел к мысли, что мысль ведет в тупик, для тебя мысль все еще есть то, что ведет к выходу.

— И для тебя.

 

Чтобы был разговор о целостности или о разделенности, нужна оппозиция субъекта и объекта.

Если ты говоришь о целостности, то она есть твой объект, а ты — ее субъект. В таком случае о какой целостности может идти речь?

Если ты говоришь о разделенности, то она есть твой объект, а ты — ее субъект. В таком случае ты не вне разделенности, а внутри ее. Как же ты можешь о ней свидетельствовать?

Говорящий о целостности или о разделенности демонстрирует, что не понимает, о чем говорит.

— Примерно как ты сейчас говоришь о целостности и разделенности?

 

О целостности и разделенности — о каждой по-своему — нельзя ничего сказать.

— По-крайней мере, пускай ты ничего и не сообщил, но ты старался.

 

Рвался к истине, как только мог, но даже ложь не далась.

— Могло бы сгодиться для эпитафии. Однако наличие невозможных понятий показывает, что ты выдал очередную абракадабру.

 

Что есть, когда уже нет ни субъекта, ни объекта? «Да ничего нет!» — так и хочется рубануть под влиянием радостного чувства, что вот, наконец, что-то приоткрывается, как вдруг все перекрывает горькое осознание, что и этой фразой сказано далеко не все и далеко не то, что хотелось.

 

Чтобы говорить о достоинствах Целого, нужно поместить его в разделенность: только там возможно то, что предпочтительней, нежели другое.

Чем активнее кто-то подчеркивает ценность Целого, тем выпуклее то обстоятельство, что рассуждать можно о чем угодно, только не о Целом.

— Не справиться! Тебе не справиться! Сдайся же! Сломайся! Умри!

 

Тебе так хочется понять, что же такое Целое, а ведь самим позиционированием в качестве того, что может быть понято, оно уже безнадежно искажено.

— Безнадежно искажено любое позиционирование Целого.

— Какое искажение!

 

Что это такое? Каким образом оно есть? Каково ему быть? Зачем оно? В чем его смысл? Полагающий, что все эти вопросы имеют отношение к Целому, лишь расписывается в том, что даже приблизительно не догадывается о том, что же оно такое. Целое, которое является чем-то таким, относительно чего нужно что-то выяснить или прояснить, — это фальшивка.

— Данный плод твоих изысканий вполне может претендовать на звание самого бесполезного. А ведь дался таким трудом!

 

Если бы было уместно хоть какое-то наблюдение относительно Целого, всего одна реплика, маленькое замечание, совершенно скромный вывод, ты обязательно был бы приглашен быть с ним одновременно. Но это невозможно в принципе. Ничего, что требовалось бы отследить, подметить, зафиксировать, соотнести. Ничего, требующего оценок, суждений, анализа, определений. Ничего, требующего того, чей ум цепок и хваток. Вся работа закончена. Ты не нужен.

— Пустое сотрясание воздуха. Ведь сказанное относится и к тебе.

 

Про то, про что нельзя ничего сказать, нельзя сказать даже того, что про него нельзя ничего сказать.

Понявший это ничего не понял. Достигший этого, казалось бы, важнейшего понимания ничего не достиг. Сдавайся!

— Ложь! Ты не можешь ничего знать о собственной капитуляции. Предлагая сдаваться, ты предлагаешь действовать. Однако сдаться — это не действие, а прекращение действий. Капитуляция «я» вне сферы его контроля, вне сферы того, о чем можно думать и говорить. Тебе не оставить о ней свидетельства. Даже в виде намека.

— Но если бы ты мог понять, что тебе не оставить о ней свидетельства, значит, твоя капитуляция вполне могла бы быть предметом размышлений и разговоров.

 

Ты пытаешься понять то, что абсолютно понятно — то есть так, что не происходит разделения на субъект и объект.

— Если бы это было возможным — стоять в стороне от субъект-объектного единства, это была бы одна из самых великих догадок.

 

Тебе не понять, как это Целое не нуждается в понимании. И это правильно. Так и должно быть. Если бы ты мог понимать хоть что-то, касающееся Целого, ты бы опроверг его целостность.

— Но всеми этими словами ты продолжаешь пытаться понять Целое.

 

Действительно, если Целое не объект, то это большая проблема. Ведь в таком случае как о нем мыслить, в частности, насыщать страницу за страницей суждениями, отличающимися глубиной и тонкостью? Всех сложных ситуаций, которые мог бы разрулить большой, сильный ум, — их просто нет. Нет даже простых ситуаций, когда нет фрагментации, разделения на пары и т. д. В общем, большой, сильный ум оказывается без работы.

Ты обнаруживаешь, что был в чем-то неправ, думаешь, как бы исправить, как бы заменить неправильное на правильное, как вдруг оказывается, что правильное — это когда вообще не о чем и некому раздумывать. Ты увидел свою ошибку и пытаешься сказать иначе, как вдруг оказывается, что когда нет ошибки, то и говорить больше не о чем, то и для тебя места уже нет. Таков путь всякого, кто однажды решился познать непознаваемое.

— Хотя все это сказано назидательным тоном, никаких уроков отсюда извлечь нельзя.

 

Куда бы ты ни пошел, ты приводишь с собою разделенность. Разделенность — твое второе имя.

— Как и твое.

 

Поняв то, что в понимании не нуждалось, что ты понял? Ничего. То, что не нуждается в понимании, невозможно понять.

Целое не является проблемой. Единственная проблема состоит в тебе, считающем, будто Целое является проблемой.

Впрочем, сама фиксация того, что Целое не является проблемой, превращает его в проблему. Ведь иначе зачем это фиксировать? Фиксируются проблемы, а не их отсутствие. Нет проблем — есть порядок. Есть порядок — служители закона и всякие там контролеры — спят. Все хорошо, все спокойно — отдыхай, можно расслабиться. Бдительность не к месту. Проявляя бдительность, когда все спокойно, ты только насоздаешь шума и проблем.

— Это бы красноречивый пример не к месту проявленной бдительности.

 

Полная согласованность, абсолютная гармония, окончательная завершенность, настоящая полнота — это когда нет никаких «что» и нет никаких «кто».

Настоящая полнота — это не тогда, например, когда я все знаю о мире. Знание всегда будет неполным, ведь отсутствие полноты связано не с тем, что ты знаешь недостаточно, что мир познан не до конца, а с тем, что вы вообще есть, что, проявляясь в наличии тебя и мира, имеют место раскол, разлом, развал, разлад.

Нет никакого «что» и нет никакого «кто». Какой-то иной окончательная завершенность быть не может.

— Какое счастье, что хоть кто-то из числа тех, кого нет и никогда не было, выработал верный взгляд на то, что такое окончательная завершенность!

 

«Вы неправы, выделяя Целое», — заявил один умник другому. Вот тот случай, когда, пытаясь опрокинуть оппонента, роешь яму самому себе.

— Не сильно ушибся?

 

Неопределимое не только не определяется — ему определение и не требуется. Оно ничего не теряет от своей неопределимости, поскольку ничем (конкретным) и не является. Как вода сквозь пальцы, оно просачивается сквозь любую необходимость. Несхватываемость надежно защищает его абсолютную свободу, которая является абсолютной постольку, поскольку является свободой от самого себя.

Как заманчиво предаться этим рассуждениям. Однако все удовольствие портит роковой вопрос: если оно неопределимо, как ты его узрел? Всякий раз, когда о нем идет речь, о нем ли идет речь?

Неопределимое не имеет пределов, чтобы о нем говорить. Бесконечное не имеет конца. То же самое — с невыделяемым и нелокализуемым. Или, к слову, как говорить о свободном от самого себя, если говорить здесь уже не о ком?

Первое условие постижения очень простое: нужно, чтобы было, что постигать. В данном случае оно оказывается невыполненным.

— О, тебе это нисколько не мешает!

 

— Несхватываемое не схватить и для того, чтобы сказать, что его не схватить.

— Защитил несхватываемое от всех возможных захватчиков? Предпринял изощренную попытку его захвата!

 

В мысли о безмыслии безмыслие предстает тем, о чем можно мыслить. Но если безмыслие вызывает мысли, если оно их предполагает, оставляет для них место, значит, это уже не безмыслие.

Подлинная реакция на безмыслие с необходимостью является безмыслием же. Чтобы быть безмыслием, безмыслие должно порождать безмыслие. Только безмыслие, не вызывающее мыслей, является равным себе, то есть собственно безмыслием, а не продолжением мысли или ее другой стороной.

По поводу того, в чем мысль прекращена, в чем мысль умерла, сгинула, мыслей уже быть не может: нельзя сделать предметом мышления то, что кладет мышлению конец.

С безмыслием нельзя встретиться, безмыслие нельзя наблюдать. Тот, кто полагает, будто наблюдает безмыслие, наблюдает лишь разновидность, вариацию мышления. Во всякой мысли о безмыслии безмыслие оказывается даже не затронутым.

— Безмыслию не нужны и эти мысли. Оно не требовало и их. Они никчемны и напрасны.

 — Как никчемна и напрасна мысль, что они никчемны и напрасны.

 

Окончательная реальность окончательна настолько, что ее одной больше чем достаточно. Полная и окончательная реальность — это реальность, которая настолько полна и окончательна, что к ней не нужно ничего присовокуплять. Например, свидетеля или того, кто выдал бы о ней ту или иную сентенцию.

Если о завершенном надо что-то знать, то не иначе как для того, чтобы добавить, приложить к нему это знание, но является ли завершенным то, к чему что-то добавляют и прилагают? Если про завершенное нужно что-то знать, то самого по себе его — мало, как мало держать человека перед глазами, но не знать его биографии — того, например, вор он или честный человек. Но если завершенное есть то, чего — достаточно, оно, стало быть, тем или иным образом обходится без того, чтобы о нем (что-то) знали — без свидетельских о нем показаний.

Завершенное не может служить материалом для чего бы то ни было. Все, что оставляет возможным хоть сколько-нибудь осмысленное суждение о себе, не является завершенным. Все, из чего можно что-нибудь извлечь, например, сказать по его поводу что-то ценное — по определению не является последним.

— Если в этом пассаже есть что-то хоть сколько-нибудь осмысленное, значит, он опровергает сам себя.

 

«Целое не нуждается в определении». Почему эти слова не вызывают удовлетворения? Откуда это ощущение недосказанности?

Целое не нуждается в определении, потому что не является определенным, не имеет пределов. Не имея же пределов, Целое не является тем, о чем можно (имеет смысл) говорить. А о том, о чем нельзя (не имеет смысла) говорить, нельзя (будет бессмысленным) сказать, что оно не нуждается в определении.

«Целое не имеет иного себе». Почему эти слова не вызывают удовлетворения? Откуда это ощущение недосказанности?

Иное может только быть, иметься. Не иметь иного себе — значит не быть (не выделяться) самому.

— А у тебя голова не кружится? Впрочем, саморазрушение — это твой закономерный финал.

— Да ни черта ты об этом не знаешь!

 

Возможно говорить только о чем-то, в определении нуждающемся. Всякое «то, что» есть то, что нуждается в определении. Не нуждаться в определении — значит не быть (чем-то).

Или, например, можно говорить лишь о том, что предполагает своего наблюдателя. Поэтому пользоваться понятием «того, что не предполагает своего наблюдателя», — значит не иметь покоя. Любая попытка что-то сказать о Целом — это дорога в ад.

— Ах, если бы хоть эти слова не были бы лишь одной из таких попыток!

 

Так как, когда ты открыл, что Целое не есть объект, оно выступило для тебя объектом, ты все время будешь не понимать своего открытия и все время — стремиться его понять.

Хотя бы краем глаза восприми ты его, как оно есть, и все вопросы отпали бы, ведь про не-объект нечего спрашивать, так как спрашивать не про что. Но тебе не дано это «счастье» — у не-объекта не может быть субъекта. Ты все равно что просишь: «Дайте мне то, не знаю что».

Допустим, тебе пошли бы навстречу, показали то, что ты так хочешь увидеть. Однако, чтобы ты увидел безграничность, ее нужно заключить в границы. На одну доску с истиной поставить ложь, а целостность разбить на части.

Итак, твои претензии неуместны. Как и ты сам.

— Думаешь, констатируя свою неуместность, ты через себя перешагнул? Для «я» неуместность «я» не может стать очевидностью. Ты всегда остаешься уместным для себя, как и для любого другого «я». Когда ты отрицаешь «я», то, на самом деле, это так ты его утверждаешь. Неуместность «я» по отношению к целостности разумеется сама собой. Ее фиксация абсурдна.

Когда есть целостность, не о ком говорить, что он неуместен. А раз не о ком, то и некому, ведь не может быть субъекта без своего объекта. Если уместен субъект твоей неуместности, то уместен и ты — неуместность оборачивается уместностью.

 

Преодоление субъекта, а вместе с ним и разделенности есть целостный акт. При этом целостный акт не был бы целостным, если бы здесь кто-то что-то преодолевал. Целостный акт не был бы целостным, если бы было преодоление, если бы вообще было что-либо, в том числе какой-нибудь целостный акт.

Сам себя ты прекратить не можешь, ведь если ты неуместен, то неуместен весь, целиком — неуместен не только ты как свой объект, но и ты как свой субъект. И чем сильнее ты пытаешься прекратить себя, тем больше обратный результат твоих усилий. А вот исчезнуть сам собой, случайно — это запросто.

— Как тут не признаешь — действительно, смельчак! Пробирается к самой сердцевине! Но нужен ли ты там? И нужно ли тебе там быть? Ведь, рассуждая в данном случае о своем нецеленаправленном исчезновении, ты вновь открываешь то, чего тебе не понять, узнаешь то, что, даже узнав, по-прежнему не знаешь.

 

Говоря, что Целое не оставляет места для внешнего наблюдателя, ты представляешь его тем, что оставляет для внешнего наблюдателя место. Поэтому сразу после подобного рода прозрений наступает кризис — кризис доверия к собственным заявлениям.

О том, что не оставляет места для внешнего наблюдателя, внешний наблюдатель ничего не знает.

— В сумасшедшем доме знают и не такие вещи.

 

Нечто выделяемо в той мере, в какой оно нуждается в обосновании, предполагает своего наблюдателя, меряется теми или иными мерками и т. п.

Поэтому словами «то, что не нуждается в обосновании» описывается то, что в обосновании нуждается. Словами «то, что не предполагает своего наблюдателя» описывается то, что своего наблюдателя предполагает. Словами «то, что не меряется никакими мерками» описывается то, что подлежит измерению. Сказанное относится и ко всем остальным понятиям типа «неописуемое», «беспредельное», «непостижимое», «ни из чего не выводимое» и т. п.

Итак, «то, что не нуждается в обосновании (не предполагает своего наблюдателя, не меряется никакими мерками и т. д.)» — это вовсе не то, что ты так стремишься постичь и описать, и что тебе никак не дается.

— Нечто выделяемо в той мере, в какой оно позволяет кому-то завладеть им. Поэтому словами «то, что тебе никак не дается» ты описываешь нечто такое, что никак не может быть тем, что…

— Все, что ты сделал, так это достиг точки слияния максимальной проницательности с максимальной тупостью. Высший пилотаж мысли и одновременно ее крайняя убогость.

 

Если Целое действительно не нуждается в объяснении, тогда то, что оно не нуждается в объяснении, не имеет ровным счетом никакого значения. Так, если значимо то, что я сегодня не пил, значит, у меня есть проблемы с выпивкой. Так, по-настоящему свободен тот, кому наплевать на тот факт, что он свободен (как если бы он был — свободный, владеющий свободой).

Стало быть, полагая значимым то обстоятельство, что Целое не нуждается в объяснении, ты имеешь дело с чем-то другим, но не с Целым.

Сами слова: «Целое не нуждается в объяснении», — при всем их первоначальном гордом пафосе порождают сомнения в том, что все так и обстоит, что Целое действительно не нуждается в объяснении.

— Сколько рвения в возвышении над самим собой! Но что в нем толку, если все равно не обойти правило, гласящее, что нельзя объять необъятное?

 

Как бы обосновать то, что Целое не нуждается в обосновании? Вместо того, чтобы мучиться поиском ответа, не лучше ли посмотреть на сам вопрос и увидеть всю его кошмарность?

Придя к тому, что Целое не нуждается в обосновании, ты сразу же начинаешь предпринимать попытки найти обоснование самому этому качеству Целого — его безосновности. Но если уже сама его безосновность имеет под собой какие-то основания, то и все Целое, разумеется, представляет собой то, что в обосновании нуждается.

Объявив Целое непознаваемым, ты бросаешь все силы на то, чтобы разобраться с этой его непознаваемостью. Но если познана уже сама непознаваемость Целого, то познано и все Целое.

Собственно, ты к этому и стремишься: познав его непознаваемость, познать, таким образом, все Целое, пускай и обозначенное тобой как непознаваемое.

Если одолена необъяснимость Целого, то одолено и само Целое. Если ты обосновал то, что Целое не нуждается в обосновании, то, считай, ты и само Целое обосновал. Вот из чего ты исходил и вот чего ты хотел — через обоснование безосновности Целого обосновать само Целое.

Если Целое не нуждается в обосновании, то его безосновность — первое, что в обосновании не нуждается. Но из этого следует, что ты остаешься без понимания того, каково оно — Целое. Целое не нуждается в обосновании. Хорошо. Но ведь тебе надо с этим как-то справиться, тебе надо это понять — найти обоснование тому, что Целое не нуждается в обосновании. Если ты не найдешь обоснования, тогда то, что Целое не нуждается в обосновании, не уляжется в твоей голове. Вот незадача!

— Над собой иронизируешь?

 

«Как обосновать то, что Целое не нуждается в обосновании?» Ответ на этот вопрос необходим исключительно с точки зрения решения следующей задачи: сохранить тебя наряду с Целым. Если Целое действительно не нуждается в обосновании, тогда ни само Целое, ни его безосновность не являются проблемами — тем, про что нужно что-либо выяснять. Однако ты не можешь не поставить такого вопроса, что лишь подтверждает твое полное непонимание того, что такое Целое. При этом сразу следует уточнить, что говорить о понимании того, что такое Целое, нелепо. Понимание того, что такое Целое, невозможно в принципе.

«Как обосновать то, что Целое не нуждается в обосновании?» Без этого вопроса не будет и тебя. Ты, существующий, чтобы обосновывать, уместен лишь наряду с тем, что нуждается в обосновании. Даже если ты допускаешь не нуждающееся в обосновании, то только как разновидность в обосновании нуждающегося. Не нуждающегося в обосновании для тебя не существует. И что это, как ни верный признак того, что ты и не нужен, что тебя и не должно быть, что твое отсутствие — и не проблема, когда есть не нуждающееся в обосновании?

В мире субъект-объектного разделения ты, подстраивая под себя, познаешь, а применительно к Целому ты подстраиваешь под себя и только, искажая и извращая.

Обоснование возможности не нуждаться в обосновании необходимо тебе для того, чтобы ужиться с не нуждающимся в обосновании. В то же время сама твоя потребность найти обоснование возможности не нуждаться в обосновании свидетельствует о том, что ужиться ты можешь только с тем, что может быть обосновано (понято, определено).

— Понял, с чем и только с чем ты можешь ужиться?

 

Определив неопределимое, объяснив необъяснимое, обосновав бозосновное — во всех этих случаях ты сделаешь не просто нечто лишнее, ты совершишь подлог. Хотя сам ты будешь очень доволен и горд собой, убежденный, что сделал нечто чертовски важное. И сложив эти два обстоятельства: то, что ты совершишь подлог, и то, что ты будешь доволен и горд собой, — мы получаем в итоге красноречивое свидетельство твоих слепоты и ограниченности во всей их чудовищности.

— А кто эти «мы» из «мы получаем»? Не те ли самые, чьими коренными чертами являются слепота и ограниченность?

 

Пытаясь выделить невыделяемое, схватить несхватываемое, определить беспредельное, ты демонстрируешь нечто весьма существенное. А именно то, что ты видишь в невыделяемом — выделяемое, в несхватываемом — схватываемое, в беспредельном — определенное. Иначе говоря, что бы ты там ни утверждал, ты ВООБЩЕ не видишь невыделяемого, несхватываемого и беспредельного. Да и как иначе!

— Ты тоже не видишь невыделяемое, чтобы утверждать, что кто-то его не видит.

 

Говоришь, хочешь понять? Хочешь приноровиться, подладиться, приспособиться.

Говоришь, стремишься разобраться? Стремишься бесконечное сделать конечным, безграничное — ограниченным, абсолютное — относительным.

Конечно, искать границы у безграничного придется долго. Но, допустим, ты их нашел. Познано! Впрочем, безграничное ли ты познал, обнаружив (установив) границы?

— Говоришь, стремишься разобраться?

 

Меня исключает то, по поводу чего я не могу составить вообще никакого представления. Наряду с тем, о чем мне нечего подумать, для меня нет места.

— Ты вновь к нему не прорвался. Не пытайся разобраться с этим.

— О, какой совет! Вот только он подразумевает активное «я» там, где его не должно быть: не пытаться разобраться с чем-то — значит прекратиться по отношению к нему. «Не думай об этом», — но если по отношению к «этому» есть я, то я есть, чтобы думать о нем.

 

То, что не нуждается в наблюдателе или в опоре, не является чем-то. В том числе и тем, что не нуждается в наблюдателе или в опоре.

— То, что не является чем-то, не является и тем, что не является чем-то.

 

Важно ли обнаружить, какие описания не описывают того, что вообще невозможно описать?

«Оно не является вот этим». Это сообщение имеет смысл только по отношение к тому, что, по крайней мере, является чем-то другим. Но если оно не является никаким, ничем, твое сообщение — курам на смех.

— Куры смеются.

 

Что ты можешь сказать о том, что не есть объект для субъекта? Что ты можешь сказать о том, что вбирает в себя и объект (то, о чем можно было бы что-то сказать), и субъект (того, кто мог бы что-то сказать) вплоть до их полного слияния и неразличения? Что ты можешь сказать о том, что едино, ведь чтобы оно было единым, ты должен быть единым с ним — или, сказать вернее, ведь чтобы оно было единым, тебя не должно быть вообще; ведь чтобы оно было единым, не должно быть ни тебя, ни его, если уж продолжать гнаться за точностью? Что ты можешь сказать о завершенном и о целостном, если уже само твое присутствие, равно как и присутствие того, о чем можно что-то сказать (что предполагает своего наблюдателя), означает, что налицо картина ущербности и разделения?

— Что ты можешь сказать, если ты не можешь даже сказать того, что ты ничего не можешь сказать о завершенном и целостном?

 

«Бесконечность с изъяном, целостность с изъяном — только они фиксируются».

Сделавший эти открытия не только не подозревает, какие муки ждут его впереди, — он радуется. Радуется, что попал в точку, что достиг чего-то принципиального, разобрался в сложном и важном вопросе. Оставаясь столь же пытливым и проницательным, однажды он содрогнется от абсурдности собственных слов. И растеряется. Потом попытается что-то предпринять для исправления ситуации. Снова растеряется, однако, подкопив сил, вновь ринется в борьбу. Ах, если бы он занимался резьбой по дереву, писал музыку, ремонтировал автомобили или изучал жизнь насекомых! Но он решил постичь тайны бытия. И в итоге вошел в противоречие с самим собой.

 

Если Целое не нуждается в обосновании, то не должно быть самой темы обоснования, то разговор об обосновании, даже в виде его отрицания, совершенно неуместен. И речи не должно быть о каком-то там обосновании.

Какое же это не нуждающееся в обосновании Целое, если слову «обоснование» еще позволено звучать? Если оно не обессмыслило само понятие обоснования?

То, что не нуждается в обосновании, не нуждается и в том, чтобы определяться с точки зрения свободы/зависимости от обоснования. Ведь определяемость с этой точки зрения уже служит своеобразной от обоснования зависимостью. В общем, если Целое действительно не нуждается в обосновании, тогда заявление, что, дескать, Целое не нуждается в обосновании, представляет собой бред.

Впрочем, Целое не нуждается в том, чтобы определяться и с любых других точек зрения, то есть, читай, определяться вообще.

— Чего ты добиваешься, показывая, что все сообщения, даже, те, которые, казалось бы, учитывают целостность Целого, на поверку оказываются бредом? Не того ли, чтобы таким образом подобраться к Целому максимально близко? «Целое — не то, что можно определить», — говоришь ты, рассчитывая, благодаря такой проницательности, быть к нему допущенным, чтоб быстренько с ним определиться.

 

Какой смысл в определении, если нет пределов? Зачем объяснять то, что даже не обозначить? Это так же нелепо, как и попытки объяснить то, чего нет.

Описывать, объяснять, оправдывать, обосновывать, определять и т. д. требуется только то, что обозначено, только то, что имеет края, только что является фрагментом, а не Целым. Именно потому, что оно является фрагментом, именно в силу его неполноты с ним и нужно разобраться — определяя, постигая и обосновывая!

— Сказал, будто припечатал. И, сам, видимо, поверил на секунду, что разобрался. Объяснил. Загнал вечность в угол и вынудил ее показать себя… Да и правда, неплохо вышло. Молодец! Но как же коротка секунда!

 

«Что есть Целое?» Абсурдность самых продуманных ответов на этот вопрос обусловлена тем, что такого вопроса вообще не стоит. Во всяком случае, само Целое его не вызывает. «Что есть Целое?» — это вопрос не о Целом. Вопроса о Целом не существует.

— Отсутствие вопросов о Целом выражается в отсутствии самого понятия Целого. В словах «Вопроса о Целом не существует» — оно присутствует. Невозможность заметить Целое проявляется в том числе и в невозможности это заметить — заметить, что Целое невозможно заметить.

— Невозможно это заметить.

 

Никто никогда не примет решения посвятить себя завершенному, бесконечному или целостному на том основании, что, дескать, «это же целостность, завершенность, это же абсолютная ценность, все, что вообще есть, чему же еще себя посвящать?».

Не примет уже хотя бы в силу того, что завершенное не охватить натуральным или мысленным взором, дабы увидеть его как завершенное, дабы признать его таковым. Завершенное не фигурирует вовне. Видеть можно только осколки. Нельзя определить что-либо, предварительно не поймав его полностью в поле зрения. А потому совершено невозможным предприятием будет, например, определение бесконечного в качестве бесконечного.

Никто из нас не знает, чему он отдается, когда он отдается целостному или бесконечному. В этом смысле, его поступок беспричинен. Поступающий не знает, зачем и почему он это делает. Это не он отдается — его забирают.

Если у кого будет причина, основание посвятить себя целостному или абсолютному, если он попытается сделать это в силу своего выбора и решения — посвящения не случится.

— Чертовски ценное предупреждение! Особенно если учесть, что без причины ты действовать просто не состоянии. Вот нечто, находящееся за пределами того, на что ты можешь влиять. Скажем, лежишь ты под наркозом. Вернее, еще не лежишь, еще в сознании. И тут тебе говорят: «Предупреждаем, когда ты уснешь, лучше не дергать ногой».

 

Кого можно критиковать за недостатки? Только того, кто мог бы их исправить, того, кто мог бы их и не иметь. А вот если твои недостатки — это недостатки «я» как такового, то предъявлять к тебе претензии бессмысленно. Ведь поскольку это недостатки самого «я», постольку «я», их лишенное, невозможно.

— Недостатки «я» как такового не только бессмысленно критиковать. Даже знание о них отдает фальшью. Это информация не для твоих ушей — то, что победа над твоими коренными недостатками требует и победы над тобой.

Знание, которым невозможно воспользоваться, или, сказать лучше, знание, в пользу которого нельзя предоставить себя, не является знанием.

 

Почему вроде бы верные слова о том, что Целое — непостижимо, не могут быть окончательными? Вот еще одна причина: потому что непостижимое разделено с непостижимостью как своим качеством. Будучи разделенным с непостижимостью, непостижимое не может быть Целым.

Зеленое разделено со своим цветом, движущееся разделено с движением. Поэтому Целое не может быть зеленым, и находиться в движении Целое тоже не может.

Всякое описание есть разделение. «Оно — такое-то», — вот модель всякого описания. Поэтому ни одно описание не будет описанием Целого.

— Целое — это не предмет, разделенный со своим качеством. Так ведь? Но ведь сказанное — типичное разделение.

 

«То, что не имеет пределов и воплощает собой все, что есть, не может находиться внутри какой бы то ни было системы координат и подпадать под какую бы то ни было шкалу измерений». Кажется, удалось на секунду представить эту необъятность, попробовать на мгновение вкус абсолютного бытия. Вроде бы, получилось сказать что-то стоящее…

Не удастся. Не получится. Никогда. Только вечные муки. Безысходное мытарство.

 

Говоришь, ты понял, насколько это великое — завершенность любви, отменяющая пространство и время? Но ведь великое — это всего лишь объект. С великим (с тем, что позволяет оценить себя внешнему наблюдателю) не станешь одним целым. В великом не пропадешь, как пропадают в субъект-объектном единстве, великое не пустишь на свое место, как уступают себя полноте, признавая ее безграничность. Великое будет держать тебя снаружи. Зачем ему занимать твое место? Ведь тогда оно перестанет быть великим (лишится возможности быть оцененным в качестве оного).

Проскользнувшая оценка — «великое» — показывает, что ты проникся, но не по-настоящему, что твоя завороженность завершенностью свидетельствует скорее о нечувствительности к ней.

— О, да вы — два сапога пара!

 

«Ах, как это восхитительно (прекрасно, потрясающе, великолепно, чудесно и так далее)!» — относящему подобные восклицания к Целому следовало бы отрезать язык.

— Открывай рот!

 

Самый богатый нестерпимо беден в сравнении с тем, кто распрощался с самим собой. Самый успешный до боли неудачлив в сравнении с тем, кто себя потерял.

Данные утверждения имели бы право на существование, если бы сравнение кого-то с никем было бы правомерно. Увы, сравнивать можно только кого-то с кем-то.

Тот, кто распрощался с самим собой, уже, следовательно, вне соревнования в богатстве и успешности. В случае, когда кто-то себя потерял, говорить уже не о ком. Потеряв себя, он оказался по ту сторону богатства и бедности. Он положил конец тому миру, где богатство и успешность имеют смысл.

Рассматривать того, кто распрощался с самим собой, как богатого, успешного, состоявшегося или любого другого — значит расписываться в собственном идиотизме.

— Тебе осталось лишь подписаться под этим текстом. Итак, поскольку идиотизмом отдает уже само выделение того, кто себя потерял, пиши: «Идиот».

 

Если выясняется, что «я» разоблачено «я», то стоит ли вслушиваться в доводы и аргументы?

— Стоит ли вслушиваться в сказанное?

 

Говорить можно только о форме содержания или о содержании формы. Ничего нельзя сказать про… Говорить можно только о форме содержания или о содержании формы.

 

Бог помогает не какими-то действиями, а тем, что он просто есть. Насколько это понимание является великим прогрессом по сравнению с массовыми представлениями о высшем начале! Кто понял это, тот поистине незауряден! И насколько же он убог по сравнению с тем, кого просто не обнаружилось в Божьем присутствии, кто бесследно канул, не прельщенный даже возможностью зафиксировать то обстоятельство, что нет других мест, кроме одного Божьего места!

— Нет, есть еще одно место. Место восхваляющего исчезающих в Боге. Чтоб ему сгореть!

 

Что происходит, когда я не занят беспокойством о себе и за себя (скажем, не выясняю ответ на вопрос, являюсь ли я достойным индивидом в глазах авторитетного для меня сообщества, не обдумываю способы добиться большего соответствия представлениям о приличном человеке)? Я объединяюсь. С чем? Если на дворе ночь, то с ночью, если день, то с днем.

Говоря иначе, субъект, свободный от заботы о себе, в частности, не анализирующий прочность своего положения среди себе подобных, попадает туда, где ему вообще-то и положено быть, составляя неразделимое одно с объектом, с иным — остальным — себе, образуя единство, целое, то, что только и имеет место.

Если волнения относительно своей участи и судьбы нет, человек проваливается в полноту, которая становится возможной и актуальной именно в силу того, что кто-то оказался готов к чистому восприятию — не полноты, а чего угодно, в результате коего воспринимающий и воспринимаемое образуют единство — завершенность. Объединившись с ночью, если на дворе — ночь, я оказываюсь поглощен отнюдь не ею, ночью, а тем, что отменяет длительность и протяженность, не знает нужды, не знает даже самое себя. Оказывается, что нет ни меня, ни ночи. А есть вечная бесконечность, бесконечная вечность. Про которую никто ничего не знает. Потому что никакие это не вечная бесконечность, и не бесконечная вечность. Потому что как только я стал чистым созерцателем ночи (или чего угодно), все исчезло, все кончилось, совсем все и насовсем кончилось.

— И пафос, с которым все это сейчас излагается, он ведь нелеп и смешон, ибо нет сейчас никого, кто понимал бы, о чем идет речь.

 

Да, конечно, я хочу жить в мире, предоставляющем возможность выдать умную мысль. Я хочу чувствовать себя проникающим во все закрытое, спрятанное, способным докапываться до самых глубин. Я вижу в этом путь к целостности, я верю в этот путь, и, чтобы эта вера исчезла, должен исчезнуть и я.

— Стоит ли добавлять, что и это наблюдение ты сделал, движимый тем же самым желанием говорить, проникать и докапываться? И что, следовательно, оно не содержит ничего ценного, не являясь реальным возвышением над ошибочной верой, ее преодолением.

 

«Мои заблуждения уйдут вместе со мной, потому что я сам — заблуждение». «Я — тот, кто должен быть преодолен». Эти и им подобные слова произносятся как нечто осмысленное, как знак некоего понимания. Однако это лишь иллюзия смысла и понимания. Я могу увидеть ограниченность каких-то своих представлений или установок, но увидеть ограниченность себя, всего себя она же — ограниченность всего меня — мне и не позволит. Если я все-таки ограничен, действительно ограничен, тогда данное обстоятельство, в частности, выражается в том, что я об этом ничего не знаю.

Утверждая, что я знаю про ограниченность себя, взятого целиком, я сам не понимаю, что говорю. Это всегда фальшивое, мнимое знание, не знание, а недоразумение. Знание без знания. Понимание без понимания. Кто-то понял про себя, что он есть неправда, что преодолению подлежат не его те или иные проявления, а он весь? Здесь явно пропущено одно слово. Не кто-то понял, а кто-то ЯКОБЫ понял.

— Казалось бы, интересный ход мысли, ценное наблюдение, важная ремарка. Ах, если бы это было так! Вот кто-то узнал о собственной ограниченности. Но вот он понял, что его знание о собственной ограниченности является иллюзорным. Чем является это знание, как ни еще одним знанием о собственной ограниченности? Которое, как выяснилось, иллюзорно. В обоих случаях он заглянул туда, куда не должен был заглянуть, если бы эти «знания» действительно были бы реальными.

Я понял, что ограничен. Но вот я понял, что мне этого не понять. Далее, мне следует понять, что и этого я понять не могу — по тем же самым причинам, по которым мне не понять, что я — ограничен. Разумеется, вслед за этим необходимо будет понять, что и этого мне не понять тоже. И так далее — до бесконечности.

 

На то, что тебя отменит, тебе не взглянуть. Ведь то, на что ты можешь взглянуть, тебя допускает.

Вот субъект узнал, что есть целостность, и что, когда есть целостность, то субъекта с его объектом — нет (или что субъект с его объектом сливаются воедино). Но, узнав об этом, что он узнал? Ничего. Он по-прежнему не знает, что есть целостность, и что когда есть целостность, то субъекта с его объектом — нет.

— Узнав об этом, что ты узнал?

 

На всякий случай можно предложить такой пример нелепости: субъект, который знает про субъект-объектное единство (когда знать некому и нечего). Или субъект, который знает, что гармония не в том, чтобы познать свой объект, а в снятии самой оппозиции субъекта и объекта. Или субъект…

— Достаточно. Субъект, который знает о нелепости субъекта, знающего про субъект-объектное единство — пример куда более красноречивый.

 

Иное незнание куда мощнее знания. Иногда все находится на своих местах именно тогда, когда нет возможности для того, чтобы кто-то понял что-то. Скажем, целостность или единство имеют место тогда, когда прекращено разделение на понимаемое и понимающего. Истина, абсолютная истина требует быть с ней единым целым. Соединившийся с ней до неразличения не только не приобрел знаний, но вообще себя потерял. Но как же жалок рядом с ним всякий понявший, якобы понявший истину, сперва радующийся, что заполучил заветное, а уже вскоре не знающий, что с ним делать.

— И что с этим делать?

 

Самоочевидное представляет собой такое, не-согласие с чем невозможно. Или так: согласие с чем наступает до всяких соотнесений и измерений. Чтобы понять самоочевидное не нужно быть семи пядей во лбу. Больше того — вообще быть не нужно. Как бы странно это ни прозвучало, но, больше того, самоочевидному не нужно, чтобы его понимали.

Кстати сказать, с тем, с чем нельзя не согласиться, нельзя и находиться в субъект-объектных отношениях. Ты неразделен с тем, с чем не можешь не согласиться. Ты всегда уже там — в самоочевидном. А раз так, то твое согласие с ним будет чем-то… ну, вообще-то чудовищным. Не-иному тебе не нужно твоего признания и даже констатации, что оно тебе не-иное, ибо оно и так уже с тобой одно.

Так, самоочевидно бесконечное. Ведь его бесконечность не устанавливается извне, опосредованным образом. Его не приложить к линейке и не поднести для сравнения к неким образцам или эталонам. Линейки и эталоны для него невозможны в принципе. Поэтому для бесконечного не имеет никакого значения, что и кто там о нем думает. Собственно, абсолютно закономерно, что таковых — думающих о нем что-либо — и нет вовсе. Они не нужны, и, стало быть, места для них не предусмотрено. Выносящий вердикт: «Двухметровое», — если его измерительные приборы и впрямь точны, выказывает себя деловым человеком. Констатирующий: «Бесконечное», — преуспевает лишь в одном: в выставлении себя на посмешище.

— Как-то уже и не смешно совсем. А если по существу, то самоочевидное — не самый удачный термин. Ведь если оно, вбирающее в себя свой субъект, уже не является объектом, то, выходит, самоочевидным быть просто нечему. Потому, главным обрзом, ему и не нужно, чтобы его понимали.

 

Бесконечность бесконечного не устанавливается внешним образом. А поскольку установление только таким образом и возможно, то бесконечность бесконечного или, скажем, целость Целого не устанавливаются вообще — не относятся к числу того, что устанавливается, что нужно устанавливать, что подлежит установлению, и что до тех пор, пока не установлено, является проблемой. Не установлено? Ну, и ладно. В этом смысле, никакой такой бесконечности попросту нет. Как и целости. Если нечто бесконечно, тогда его бесконечность, другими словами, не имеет значения; тогда то, что оно бесконечно — пустое, сущая ерунда.

— Вот ты и понял важнейший момент относительно… сущей ерунды.

 

Почему любовь мало исследована — задался вопросом один из классиков. И ответил: «Потому, что человеку, пораженному любовью, не до того, чтоб ученым оком следить, как вкрадывается в душу впечатление, как оковывает будто сном чувства, как сначала ослепнут глаза, с какого момента пульс, а за ним сердце начинает биться сильнее, как является со вчерашнего дня вдруг преданность до могилы, стремление жертвовать собою, как мало-помалу исчезает свое я и переходит в него или в нее». В общем, причиной объявлено следующее: не до этого, мол. Внимания, дескать, не хватает. Руки не доходят. А то бы, конечно, исследовали ее, изучили. Было бы что поведать.

На самом деле и неплохо, что классик прошелся по поверхности; зайди он глубже, еще неизвестно, чем бы все кончилось. А «не до этого» — это именно поверхностное объяснение, ибо в действительности все куда серьезнее: специалисты по любви невозможны в принципе, исследование любви потому и затруднено, что является излишним, напрасным; сложность слежения за ней «ученым оком» связана с принципиальными моментами, присущими любви и ей подобному.

Почему, когда любишь, не стремишься знать, что происходит? Прежде всего, лучше переформулировать сам вопрос: почему, когда имеет место любовь, не объявляется поблизости никого, кто желал бы обладать знанием о ней? Любовь как обращенность на что-то самодостаточное или как имение дела с чем-то самодостаточным… имеют ли с ним дела?.. любовь как присоединение к чему-то самодостаточному, как этого самодостаточного присутствие — она ведь не подлежит внешнему употреблению. Но — тотчас следует возражение — речь же не об употреблении, а о знании.

Отношения между людьми вполне могут иметь наружную пользу: так, демонстрирующий публике свое близкое знакомство со знаменитостью повышает, тем самым, свой статус. Однако к любовным могут быть отнесены сугубо такие отношения, расчет на внешний эффект от которых отсутствует напрочь. К чему это сказано? А вот к чему. Для любящего — вовлеченного в любовь — вопрос, что она такое, столь же несущественен, сколь неважна ему и реакция окружающих на его любовные отношения (она, конечно, может быть и важной, но не с точки зрения влияния на эти отношения; любящий, чтобы, к примеру, угодить маме, очевидно не любит, как не любил и переставший любить по рекомендации отца). Оба эти равнодушия — к знанию и внешнему миру (его сигналам) суть явления, взаимосвязанные самым тесным образом.

«Но в чем состоит эта взаимосвязь?» Ах, да, ведь возражение пока не отражено. Покажем, не жалко.

Стремиться знать о чем-то — значит стремиться понять место этого чего-то в окружающем его мире, уяснить его влияние на соседствующее с ним, определить его особенности по сравнению с остальным, что есть (больше оно или меньше другого, также наличествующего, выше или ниже и т. п.). В общем, что от него ждать, какие от него могут быть эффекты. Ждать, опять же, окружению. Эффекты, опять же, для находящегося рядом. Вот и все.

Стало быть, если что-то не является частью чего-то большего, если окружающего его мира нет, то что про него знать и зачем? Правильно: нечего и незачем. Итак, ответ дан. Правда, точку на этом ставить рано. Ведь если нечто таково, что ничего, помимо него, нет, то стремление его знать — оно просто не появится, оно даже не возникнет. То есть и объяснять, почему его не нужно знать — этого даже не нужно. Ибо и в голову не придет спросить такое (даже будь «голова» тут возможна). Если нечто таково, что никому и в голову не придет пытаться его познать, то это уже явно лишнее — знать, что его знать не нужно. И вместо того, чтобы уяснять, почему его знать не нужно, требуется иное — вернуться из безумия в реальность, где ты не являешься субъектом того, что не является твоим объектом.

— А ведь все твои упражнения суть ничто иное как поиск ответа на вопрос, которого даже не стоит.

— Хороший, кстати, повод, чтобы выдать такую сентенцию: ответившего на самый главный вопрос не ждет почетный кубок, поскольку вопрос этот из разряда не стоящих вовсе.

— Надо же! Он продолжает. Ну-ну…

 

Собралась компания. «А Петрова-то нет», — сказал кто-то. Несколько человек в ответ кивнули. Ведь Петров часто бывал в этом обществе, но сегодня почему-то не пришел.

Собрались в другой раз. «А Николаева-то нет». В ответ — недоуменные взгляды. Ведь никакой Николаев в эту компанию никогда не входил. Но ведь его и правда нет -Николаева? А раз так, такой факт может быть обозначен? Казалось бы, да. Но если никакой Николаев и рядом никогда здесь не проходил, то нет чьего-то отсутствия. Все, о ком можно упомянуть — на месте. А о ком нельзя упомянуть, в расчет не берется. Отсутствие Николаева не есть отсутствие кого-либо.

Если нет того, чего и не должно, и не может быть, то нет и его отсутствия. Скажем, наряду с бесконечностью никого и быть не может. Поэтому не о ком, вообще-то, упоминать даже как об отсутствующем. Не о каком (не о чьем) отсутствии упоминать в присутствие бесконечного.

— Разобрался с небытием? А разве было, с чем разбираться?

 

Существует ли окончательная истина или, к примеру, абсолютное добро? Нет, потому что когда есть окончательное — нет уже лжи, чтобы была истина. Нет уже зла, чтобы было добро.

Когда актуально выделение истины в противоположность лжи, равно как и выделение добра в противовес злу, тогда нет окончательного.

— Хочется, конечно, выдать что-то такое, что оправдает произведенные усилия и потраченное время, окажется наблюдением или замечанием, которым можно пользоваться. А можно им будет пользоваться, потому что оно будет верным. Хочется внести свой вклад в процесс познания. Сообщить что-то важное, а не какую-нибудь ерунду. И вот ты делаешь очередное заявление: «Когда актуально выделение истины в противоположность лжи, тогда нет окончательного». А потом видишь, как оно превращается в ерунду неотвратимыми вопросами. Например, таким: идет ли речь об окончательном, когда актуально выделение окончательного на контрасте с незавершенным?

 

Где ложь невозможна, там не надо устанавливать правду. Ее не от чего отличать. Путь, с которого не собьешься, не требует указателей или описания. Ибо он — везде. Если по-другому и быть не может, тогда незачем фиксировать, что все обстоит именно таким-то образом. В первую очередь, по той простой причине, что оно не обстоит ни одним из таких-то образов.

Что есть, когда есть окончательное? Ничего нет. Вообще ничего. Ничего, что можно как-то назвать и про что можно что-то понять.

— Как, разумеется, и ничего из того, что может быть названо тем, что не может быть названо. Как, разумеется, и ничего из того, о чем можно помыслить как о том, о чем нельзя помыслить. Того, что фигурирует в твоих мыслях как-то, что в них фигурировать не может, тоже нет, когда есть окончательное.

 

Целое не нуждается во внешней оценке отнюдь не благодаря тому, что где-то внутри него имеется так называемый внутренний оценщик. Ведь даже для авто-оценивания нужно оказаться вне себя, занять по отношению к себе внешнюю позицию. Внутреннее оценивание есть разновидность оценивания внешнего, не более того.

Целое не подлежит оценке, потому что оценка — это взгляд извне. Целое не имеет необходимости во взгляде извне, потому что не имеет никакого «внешнего вида», потому что, когда оно есть, нет никакого «извне». Собственно, все попытки познать Целое представляют собой ничто иное как стремление разглядеть то, чего нет — его внешность.

— А, если уж говорить начистоту, предпринимал ли хоть кто-нибудь такие попытки? Ведь никого никогда наравне с Целым не было. А если попыток не было, если они невозможны, тогда о чем вообще речь?

 

«Что это (он, она, оно) такое?» Если развернуть этот вопрос, получится следующее: «Каковы его объективные данные?» Его объективные данные — его характеристики как объекта. Нулевые, если речь идет о чем-то самодостаточном и цельном. Ведь не предусматривающее внешнего применения — не объект. Не то, что может быть воспринято субъектом.

«Что я есть такое, каков я?» Этот вопрос полностью тождественен другому: «Как я выгляжу?» Чтобы узнать, что я такое, нужно посмотреть на себя глазами своего свидетеля, очевидца. Но что, если, кроме меня, ничего нет; что, если у меня нет границы, за которой мог бы расположиться смотрящий на меня, меня видящий? В таком случае, то есть в отсутствие внешнего мира, вопрос, как я выгляжу, не имеет значения. Такого вопроса не стоит вовсе. Как, следовательно, и тождественного ему: «Что я есть такое?»

— Что бы ты ни выяснил относительно цельного или самодостаточного, в силу его цельности или самодостаточности это будет лишним.

 

Почему допущение того, что есть что-то, чему не уместиться в моей голове, не является правдой? Чтобы ответ стал очевидным, вопрос можно сформулировать иначе: почему-то, что появилось в моей голове, не может быть тем, чему в моей голове не появиться?

Не вмещаемое в твою голову ты можешь вообразить только по образу и подобию того, что в нее вмещается. Иными словами, допуская наличие того, чему не влезть в твою голову, ты вовсе не того наличие допускаешь, чему не влезть в твою голову… Впрочем, наступаю на те же грабли…

 

Ты, конечно, можешь превосходить себя, возвышаться над собой. Но у этого есть пределы. И дальше происходит только мнимое возвышение. Туда, где само твое наличие не предусмотрено, не пробиться. Там, где требуется твое прекращение, не остаться.

— Слышал? Не остаться.

 

Ни одна самым гениальным образом добытая истина, ни одно самое удивительное достижение в сфере познания не сравнится с достижением, в результате которого случится так, что познавать вдруг станет некому и нечего.

— Возможно, тебе помогла бы остановиться хирургическая операция над некоторыми участками мозга.

 

Целое случается. Это не ты приходишь к тому, чтобы ликвидироваться. Это случается Целое. Когда нужно — ты есть, когда не нужно — тебя нет. Вот и все. Не ты решишь, что тебе появиться. Не ты решишь, что тебе исчезнуть.

Когда Целое случится — ты уступишь себя ему. Тебе не приблизить этот момент и не отдалить его. То, что ты об этом размышляешь, недоразумение.

— То, что ты понял, что это недоразумение — недоразумение.

 

Никто никогда не решал: «Нырну-ка я в Целое, хотя нет, пожалуй, останусь». Не хвали тех, кто ушел. Не ругай тех, кто остается. Не ты решаешь остаться, не ты решаешь уйти.

— Если исчезновение тебя в Целом — не твое дело, тогда и то, что это — не твое дело, не твое дело. Что ты можешь извлечь из открытия, согласно которому твое прекращение не может быть твоей заслугой? Ничего. Что ты можешь извлечь из обнаружения того факта, что ошибочны не те или иные твои мнения, а ошибочен ты сам, ты весь? Ничего ровным счетом. Ты не можешь распорядиться этим знанием. А из этого следует, что подобного рода знание — невозможно. Зная то, чего ты знать не можешь, ты ничего не знаешь.

 

Открыл ли истину произнесший, что истина — в молчании? Открыл ли истину, которая в молчании, тот, кто произнес, что произнесший слова о том, что истина — в молчании, не открыл ее?

 

Вот ты подходишь к покойнику и спрашиваешь: «Так ты действительно мертв?». А он отвечает: «Видишь ли, я не могу это подтвердить, поскольку как только я открою рот, это будет означать, что я жив».

Подобно этому мнимому покойнику, ты утверждаешь, что о целостности или о Целом нельзя говорить и думать.

 

То, что больше и важнее тебя, не может рассматриваться с точки зрения удовлетворения твоих потребностей. Признание своей неуместности, смиренный отказ от амбиций и притязаний, безоговорочное освобождение места, полное утихание — вот свидетельства того, что ты действительно «столкнулся» с тем, что больше и важнее тебя.

Однако вместо этого ты демонстрируешь стремление проникнуть внутрь, изучить, разведать, разобраться, определить, узнать, ухватить, классифицировать… Все это показывает, что покамест нет для тебя ничего больше и важнее себя.

— Жаль, что и ты тоже не смирился.

 

Попробуй выразить вслух то, что и так ясно, и ответной реакцией будет недоумение: зачем он говорит это? К чему? Разве этим что-то сообщается?

Но таковы все самые последние истины. Самые, самые последние. Придя к ним после мучительных исканий, ты сформулируешь либо нечто напрасное, нелепое, никчемное, либо избитое, банальное, прописное.

Самые последние из самых последних истин относятся к тому, про что нечего понимать, понимание чего не решает, а создает проблемы. Каждая такая истина представляет собой фиксацию настолько ничтожных (гораздо дальше, чем десятое дело) аспектов, что лучше их вообще не брать в расчет.

Последнее, то есть вечное и бесконечное, вообще не предполагает внешнего себе, чтобы хоть как-то проявляться снаружи. И, пытаясь его описывать, ты выявляешь моменты, и характеристики, которые представляют собой именно внешние проявления — то, чего, в действительности, нет.

— Снова сел в лужу, вместо сверхпонимания зафиксировав ничтожное обстоятельство. Вечное и бесконечное — последнее — не предполагает внешнего себе до такой степени, чтоб этом не стоит упоминать. Внешнее по отношению к вечному и бесконечному — есть ничто, пустой звук. А упоминают лишь по не-предполагание чего-то — не про не-предполагание ничего. Ты вновь описал то, чего, в действительности, нет.

 

«Лишь то, что, будучи самодовлеющим, не приносящим пользы, но все-таки значимым, самим по себе прекрасным или осмысленным, позволяет внимать ему, заниматься им, утверждать его ради него самого, позволяет, заодно, и пить из источника вечной жизни».

Здорово сказал. Глубоко проник. И на этом можно было бы остановиться, ибо слиток благородного металла извлечен на поверхность. Можно отправиться на поиски других, ведь с этим-то уже все ясно. И незачем брать предложение в кавычки. Но нет. Потому что не так. Потому что там, внутри кавычек, все не так. И реплика закавычена, поскольку представляет собой то, что требуется превзойти.

Что происходит ПРИ ЭТОМ — при том, когда чему-то, в силу его самостоятельности, внимают ради него самого, — не имеет никакого значения. Ведь когда происходит нечто абсолютное (а когда внимают чему-то ради него самого, происходит именно таковое), то ПРИ ЭТОМ, ЗАОДНО С ЭТИМ не происходит ничего, как ничего не происходит ПАРАЛЛЕЛЬНО с единственным, что только есть. Питие из источника вечной жизни как внешнее, дополнительное выражение погруженности в нечто абсолютное, ее, так сказать, побочный продукт, вторичный смысл — есть выдумка, обман зрения, досужий домысел, притаскивание за уши постороннего, нечто, настолько несущественное, что видимо лишь столь же несущественному — не имеющему права на существование — взгляду.

— Дорогой готовый к самопревосхождению, воистину способный к самокритике и самоконтролю друг! Параллельно с единственным, что есть, то есть с происходящим абсолютным, не происходит никого, кто мог бы обнаруживать, что происходит абсолютное и что параллельно с ним, в том числе и в качестве его следствия, не происходит ничего.

Когда происходит абсолютное, в мире, где есть место событиям и их очевидцам, тихо настолько, что этого мира скорее и не существует вовсе. Когда, другими словами, происходит абсолютное, оно происходит так, словно ничего не происходит, причем не столько потому что его не видно извне, сколько потому что никакого «извне» нет. И не скажешь, например, что оно происходит незаметно, — ведь незаметным можно быть для кого-то. Когда «извне» нет, нет, стало быть, и возможности чтобы что-то происходило. Происходить — это ведь давать какие-то внешние отголоски, испускать некие эффекты наружу, не более того. В общем, уже само то, что абсолютное происходит — обман зрения, досужий домысел и тому подобное.

Происходя, абсолютное не имеет внешнего выражения в силу того, что выражаться-то некуда, поэтому, вообще-то, говорить о каком-то внешнем выражении, пусть даже с точки зрения его отсутствия, уже и поздновато, не вполне уместно. Лучше сказать, что когда происходит абсолютное… Да, непонятно это! — как сказать лучше… Так или иначе, всякий, фиксирующий «происходение» абсолютного, находится там, где никого нет, вещает из небытия, выступая, таким образом, в роли то ли привидения, то ли живого трупа и выдавая на гора столь же привиденческие, покрытые трупными пятнами наблюдения и описания. Вроде того, что когда есть все, больше ничего нет, — в какие бы одежды не рядилась эта формулировка, под тканью ведь все-таки он — скелет, мертвечина.

 

«Кроме всего, что есть, ничего больше нет». Сколько умственных, душевных и телесных усилий, сколько энергии ушло на то, чтобы, пытаясь высказать самое главное, выдать такое вот убожество! Разве видно, что за ним стоит крайнее напряжение? Разве очевидно, что произносящий эти слова держал в этот момент в своих руках саму бесконечность?

 

Полагающему, что свидетельство о красоте имеет смысл, следует задать вопрос: «А разве имеет смысл свидетельство обо всем?». Кроме всего, никого и ничего больше нет, а, значит, нет и смысла быть засвидетельствованным. Страшно ли, что никто ничего не знает про то, наряду с чем никого и нет? Скажем страшно ли, что о тебе никто не знает, если никого и нет, если ни для кого нет даже места, если ты есть все, ты беспределен?

— Но почему же столь безупречный аргумент не ставит точку, почему он не кладет сомнениям конец, а, напротив, сам становится их причиной? «А точно ли в этом нет смысла?» — спрашиваешь ты себя, подпав под созданное тобой же впечатление обо всем как о локализованном объекте.

Тебе не понять, что все — это все, тебе не увидеть все, как оно есть, поэтому ты обречен не понимать собственных заявлений.

 

Поскольку ты доказываешь то, что не надо доказывать, поскольку ты сообщаешь то, что не может быть ничьим знанием, ты создаешь очень большую проблему. Ты порождаешь двусмысленность. И ты порождаешь ее каждым своим заявлением. Всякой попыткой с нею покончить. Но выбраться из нее нельзя.

— Все это очень двусмысленно.

 

То, что субъект невозможен по отношению к Целому — это лишняя информация. Это абсурдная информация. Информация, которой нельзя доверять. Это не то, о чем кто-то может знать. Но таковы все твои сообщения.

«Целое — не объект». Это не истина, это — катастрофа.

— Целых две катастрофы!

 

Целостность не будет твоим разрешением, твоим исходом. Она придет без твоего ведома. Без твоего деятельного участия.

Упраздняющийся упраздняется вместе со своим скарбом в виде предположений, пожеланий и соображений. Разделенное бытие превозмогается вместе с его «жителями», и, следовательно, находится вне пределов их компетенции, за рамками их контроля. Само собой, превозмогание разделенности происходит само собой, а не по чьей-то воле. Отследить можно многое, только не то, что превращает в ничто самый смысл отслеживания.

— … торжественно объявил самый дотошный из всех контролеров. Вернее, не самый дотошный, а чересчур дотошный. Настолько чересчур, что его следует прибить. Давайте-ка выполним эту печальную, но необходимую миссию. Приближаемся, окружаем, не уйдешь, припираем к стене, стерегите дверь и окна, так, хорошо, а ну подай-ка дубину…

 

Ты постиг все. Что это значит? Это значит, что ты постиг то, в постижении чего нет никакого смысла. С добытым тобой знанием можно только мучиться. Ты разобрался со всем. И оказался ни с чем. Так бывает, когда остаешься тогда, когда тебе уже не место. Что ты знаешь, находясь там, где тебя не должно быть?

— Знать о том, что здесь (где-то) тебя не должно быть, — значит, опять же, находиться там, где тебя быть не должно.

 

«Вы только посмотрите, до чего догадлив человек! Он догадался даже о Целом!» «Он догадался о таком Целом, которое есть его же собственная выдумка, не более того».

— Так ли хороша ответная реплика, как кажется? Если Целое, о котором ты размышляешь, есть твоя же выдумка, значит, выдумкой является и то Целое, прознав про которое ты понял, что-то Целое, о котором ты размышляешь, есть твоя же выдумка.

 

Если что-то для тебя недоступно, то тебе не догадаться даже о его наличии. Ведь если ты знаешь про то, что для тебя недоступно, если ты знаешь про что-то, что оно для тебя недоступно, то разве так уж оно для тебя недоступно?

Догадка о том, что тебе не увидеть Целое, есть профанация. Ведь если тебе не увидеть Целое, то тебе не увидеть и того, что тебе его не увидеть.

И дело даже не в том, что истина, согласно которой Целое тебе не увидеть, тебе недоступна. Такой истины просто нет. Такого обстоятельства — что тебе не увидеть Целое — не имеется вовсе, так что видеть тут нечего. Ведь Целое — это то, что не предусматривает даже самой твоей возможности, чтобы быть тем, что тебе не увидеть. Поэтому то, что тебе не увидеть Целое — это описание положения вещей (обстояния дел), которого нет, которое если и есть, то не имеет никакого значения.

— И вот, прорвавшись к этому открытию, ты ведь поверил, что стал ближе к Целому, практически им овладел, хотя дело-то совсем в другом — в том, чтобы ты успокоился и чтобы это оно тобой овладело, как тебя превосходящее.

— И вот ты снова веришь, что подобрался вплотную и вожделенный захват вот-вот состоится. Хотя дело-то в другом — в том, что война закончилась.

— Если война закончилась, то не нужно собирать силы даже ради этой констатации.

— И вот ты снова веришь…

 

Чем будет внешняя оценка того, что есть не для внешней оценки? Пустышкой. Тем, что не имеет никакого значения. Как не имеет значения то, что не нужно, или то, чего нет и не должно было быть.

Тому, что не есть для внешней оценки, она не нужна по определению. Не нужна она и тому, кто оценки раздает: когда я описываю то, что как раз для моих глаз и предназначено, я — делаю свое дело, я — молодец. Напротив, выполняя работу, которую никто не заказывал, нечего рассчитывать ни на оплату, ни на уважение, ни на простое «спасибо». Я оценил то, что в оценке не нуждалось — уж не заболел ли я, не растерялся, не утратил квалификацию? Поставив ему оценку, то есть сделав ненужное дело, я лишь продемонстрировал собственную лишнесть, ненужность, а кому нужно быть ненужным?

К тому же, существующее не для меня мне бесполезно. Нельзя заинтересоваться тем, что ничего тебе не дает (что до интереса к чему-то самому по себе, то это уже не вполне интерес — это самоотдача, это то, что никогда не выльется в оценки и описания). Да и что есть оценка, как не определение внешней ценности, ценности для оценивающего? Оценивание чего-либо — это выяснение того, как его наличие отражается на мне, на моей жизни. Однако то, что есть не для внешней оценки, никак не взаимодействует с внешним миром, оно знать о нем не знает; иными словами, и я, в свою очередь, с ним вообще не пересекаюсь. Зачем мне составлять представление о том, от чего нет никакого проку? Что оценивать в том, что есть не для внешней оценки, если для внешней оценки в нем ничего нет? Нечего. Совершенно нечего. А раз нечего, то и не нужно. Оценить существующее не для оценки — определить (выявить) то, чего нет. Так, говоря «Целое», мы говорим о его внешней стоимости (стороне) — о том, чего нет.

Не зря мне не только не нужно оценивать то, что есть не для внешней оценки, я этого и не могу сделать. Возможна лишь оценка того, что не нее ориентировано. Не зря я с ним даже вообще не сталкиваюсь — с тем, что существует не для внешней оценки. Оно просто не попадется мне на глаза. Не зря, когда есть существующее не для внешней оценки, никого (ничего) больше и нет. Не зря существующее не для внешней оценки обязательно будет всем, что есть, Целым. Да и нельзя быть самостоятельным, будучи неполным — оставляя что-то вовне. Все, что можно оценить, так или иначе ориентировано на оценку; на нее неориентированное оборачивается завершенным бытием — попробуй его оцени, если оно занимает собой все…

Между тем, сии соображения, ценнейшие, что нельзя не признать (или можно?), практически изначально производятся под аккомпанемент мигания красной лампочки. Отчего она мигает? Например, оттого, что существующее не для внешней оценки уже оценено. Оценено как «существующее не для внешней оценки». Чем является такая оценка?

 

Когда говорят, что вот это не нуждается в понимании, то ведь не нуждается оттого именно, что понимать тут нечего — то есть что якобы не нуждающееся в понимании просто-напросто отсутствует. Еще раз. Когда, как утверждается, нечто обходится без понимания, то обходится, главным образом, по той причине, что здесь и понимать-то нечего, понимать-то не о чем. Таким образом, само это первичное утверждение — что нечто обходится без понимания, оказывается некорректным (ведь ничего и нет), а потому пытаться его обосновать можно очень и очень долго, и все равно ничего не выйдет.

Взять «истину», согласно которой кроме того, что является всем, что вообще есть, ничего больше нет. Дело обстоит отнюдь не так, что эта истина имеет место, однако понимать ее не нужно (или что она от нас закрыта). Все проще. Здесь нечего понимать. Если кроме всего, ничего и правда нет, то не о чем понимать, что его нет. Точно так же не о чем (конкретном, отдельном) понимать, что оно есть все. Не о чем сказать, что вот оно-то, именно оно-то и есть все. Нет никакого «вот его-то», являющегося всем.

Дело даже не в том, что все это и так ясно, а в том, что тут даже ясным быть, по сути, решительно нечему. «Кроме того, что является всем, что есть, ничего больше нет». Вся эта конструкция создана из несуществующих элементов и не сообщает ничего, объясняя то, чего нет.

Бесконечность бесконечного не нуждается в том, чтобы быть выявленной. Как было заявлено выше, подобное утверждение некорректно. И это действительно так. Потому что нет такой извне выводимой характеристики как бесконечность, она невозможна в принципе. Нет никакой бесконечности. Здесь нет чего-то, чему, хоть оно и есть, не нужно быть выявленным. Здесь нечего выявлять. Потому и не нуждается.

Целое не нуждается в понимании. Почему? Потому что здесь нечего понимать, здесь для понимания ничего нет. Бесконечность не нуждается в понимании в том плане, что когда она есть — нет ничего. Она не нуждается в понимании как ничто, как не-объект.

— И нечего понимать все это! Ладно бы ты стремился к какому-то тайному знанию, скрытому от тебя, скажем, по причине обидного недоверия к твоим способностям. Но ты стремишься что-то знать тогда, когда знать — нечего, когда знать — не о чем, когда ничего — нет. Ничего из чего-то. Впрочем, намекать на наличие чего-то не из числа чего-то — значит пытаться вести разговор за границами языка.

— Сказали же: нечего понимать все это!

 

По какому праву ты бранишь тех, кто пытается ухватить, объяснить, определить Целое, если сама мысль: «Целое не имеет пределов, чтобы определяться», — представляет собой результат работы под названием «определение Целого»?

— Хорошо, он не будет их бранить. Он будет бранить себя. Но по какому праву он будет бранить себя, занимающегося определением Целого, если сама мысль: «Целое не имеет пределов, чтобы определяться», — представляет собой результат работы под названием «определение Целого»?

 

Имеется ли точный, исчерпывающий ответ на все так называемые главные или философские вопросы? Да, и я, кажется, его нашел. Ответ поистине ослепительный. Впрочем, дело не столько в самом ответе, сколько в состоянии (хоть это и вовсе не состояние — как-то, что предполагает состоящего в нем), позволяющем его найти. Стоит лишь оказаться вовлеченным во что-то завершенное в себе, самодостаточное, исполненное полноты (совершенно в любом виде) как ответ приходит сам собой.

Тяну время? Хорошо, закругляюсь. Пожалуйста, вот он — ослепительный ответ на философские вопросы (сразу на все): «А не все ли равно?»

Если найдена позиция, с которой проблема — пустяк (позиция, снимающая проблему), то эта находка актуальнее любых найденных способов ее — проблемы — решения. Обнаружение пустячности проблемы неизмеримо полнее, совершеннее любого варианта ее решения.

— Итак, ты открыл, что ответ именно таков. Однако победную торжественность сказанного придется дезавуировать. Одной очень короткой фразой: «А не все ли равно?»

 

Когда есть то, что единственно есть, когда все таково, каково оно есть воистину (то есть когда нет ничего, чье множество составляло бы все), когда имеет место истинное состояние дел (то есть всяких дел отсутствие), когда есть то, что есть полностью, целиком, законченным образом, тогда нет никаких философских вопросов и проблем. Из сказанного, кстати, не следует, что наличие философских проблем и вопросов оправдано в половинчатой и призрачной среде; что им имеет смысл уделить внимание, чтобы, например, из вышеуказанных половинчатости и призрачности выбраться. Из сказанного следует другое: если раздался философский вопрос, то он раздался из лжи, ложью же порожденный и представляющий собой ложь.

— Вот только когда есть то, что есть действительно, доподлинно, окончательно, нет никого, кто мог бы отсутствие философских проблем констатировать. Тебе там не бывать, и, следовательно, ты не знаешь, о чем говоришь.

 

Можно вовсе не намереваться препарировать целостность, вскрыв ее холодным скальпелем анатома. Можно благоговеть, трепетать перед ней. Но и в таком отношении не будет правды, потому что когда есть отношения — нет Целого.

Можно хотеть всего лишь утвердить ее как нечто необычайное, таинственное, неприкосновенное и главное. Вот только если целостность может быть названа главным (подпадает под оценивание), то это уже не целостность.

В той степени, в какой оно предполагает сохранение разделения и является отношением одного к другому, не оборачиваясь их слиянием, благоговение недалеко отстоит от хищнического кромсания.

Да, чувства благоговейного трепета, завороженности и им подобные представляют собой формы реакции на Целое. Но эта реакция выступает чем-то вторичным, случайным по отношению к тому, что действительно имеет место. Ведь имеет место исчезновение отдельного бытия в связи с появлением бытия как единства, а вовсе не зарождение какого-то взаимодействия между ними. Это реакция вторична, потому что это реакция: Целое появляется, чтобы, прекратив разделенность, прекратить и меня, как ее фрагмент, а не вызвать во мне те или иные реакции.

И кому нравится именно благоговеть и завораживаться, кто с этих вторичных эмоций имеет какие-то дивиденды, кто остановился, застрял на моменте завороженности и, тем более, кто, пусть трепеща и благоговея, но определяет и оценивает, тот не признает в Целом Целое.

Увы, но единственно правильная реакция на целостность — это бесследное исчезновение. Лучше сказать, правильной реакцией будет отсутствие какой-либо реакции, в связи с тем, что тебя уже нет, коль скоро имеет место целостность.

Черт возьми! Что я говорю! В попытках выбраться из колеи я увязаю в ней все больше и больше. В моих руках сведения, полученные незаконным путем. И, как следствие, ими нельзя распорядиться. Невозможные слова, конечно, могут продолжаться и продолжаться. И все-таки их невозможность не может не давать о себе знать.

 

«Эгоист? Агрессор? Надзиратель? Да, вы что! Я просто хотел понять. Без всяких задних мыслей. Бескорыстно. Я ж за Целое всей душой. Я отдаю себе отчет в его самоценности. Я воздаю ему должное, я испытываю перед ним пиетет!»

«Воздаяние Целому должного проявляется в том, что моментально в него ныряешь и растворяешься. „Всей душой“ за Целое тот, кто, едва оно появилось, исчез с радаров. „Отдающий себе отчет“ в том, что оно такое, в секунду сливается с ним воедино, признавая тем самым, что подобного рода отчеты являются делом лишним и бессмысленным — отчет обо всем перед никем есть пустое для обеих сторон. Внимающий Целому без корысти, то есть ради него же, в миг отдает ему себя без остатка».

— Настолько в миг отдает себя и настолько без остатка, что не успевает произвести даже вышеприведенную критику, на которую не выделено времени еще и в силу того, что на лишнее и пустое время не выделяют.

 

«Я просто хочу понять, честное слово». Нет, не просто. Наоборот, это очень сложно — хотеть понять, когда уже есть Целое, то есть когда никого уже нет, когда субъект нереален, когда ты сам себе безразличен. Когда ты сам себе безразличен, тебе — естественно — безразличны и твои желания. Если тебя — нет, важно ли, чтобы ты что-то понял? Как сделать так, чтобы никто вдруг заимел желание понимания? Очень сложно хотеть понять там, где это уже бессмысленно — понимать что-то кем-то; например, где нет уже субъект-объектного разделения. Очень сложно вообще что-то хотеть тогда, когда приобщен к завершенности и полноте.

Да, ты самый честный и искренний. Но! Среди махровых эгоистов.

— А ты — самый проницательный. Среди них же.

 

Имя, название нужно, чтобы выделить, отличить от другого. Бескрайнее, коль скоро оно ни с чем не соотносится, вольно не именоваться. А потому не востребованным оказывается и тот, кто это имя мог бы подобрать наиболее подходящим образом.

— Увы, разговор о том, что оно ни с чем не соотносится и свободно от имен и наблюдателей, является, применительно к бескрайнему, совершенно лишним. Из того, что у него нет краев, все вышеперечисленное следует само собой; раз речь идет о бескрайнем, все это слишком ясно и очевидно, чтобы на этом останавливаться специально. Специально на этом остановится исключительно тот, для кого это неочевидно, однако никакие мыслительные конструкции не помогут, если очевидное для тебя неочевидно. Подобного рода пробоины интеллектуальной активностью — даже на первой взгляд продуктивной — не залатать. Но и это еще не все. То, что бескрайнее ни с чем не соотносится, ясно до такой степени ясности, что даже самый опытный искатель и дознаватель не отыщет — а что же здесь, собственно, ясно? А если и найдет, то сущий пустяк, безделицу. Как говорится, это понятно настолько, что тут и понимать-то нечего.

— Разумеется, и это еще не все. До дна по-прежнему не достал…

 

Что есть желание знать про полноту (или свободу), что да, это — полнота (свобода), как не стремление получить подтверждение? Чтобы было подтверждено, доказано: это — действительно, точно, именно полнота (свобода)? Но что есть полнота, как не то, что не нуждается уже ни в каких подтверждениях, доказательствах и тому подобном? Полнота — это когда (уже) совершенно неважно, что это — полнота. Когда происходят любовь или свобода, тогда то, что происходят любовь или свобода, представляет собой уже не просто избыточную информацию, а самое настоящее вранье и поклеп. Называть любовь любовью — все равно что возводить на нее напраслину.

«Хорошо, но вот кто-то думает, что он любит, а на самом деле не любит. В этом смысле важно, что вот это — действительно любовь, а вот это — что-то другое». Тот, кто думает, что любит, всегда будет «на самом деле не любить». Здесь нет проблемы.

— Проблема, и о-го-го! какая проблема состоит в том, что ты веришь, будто хотя бы вот конкретно сейчас говоришь что-то более-менее важное.

 

То, что полнота не нуждается в подтверждениях, подразумевается само собой, не являясь каким-то дополнительным, опосредованным моментом полноты. Другими словами, если взять за первое полноту, а за второе то, что она не нуждается в подтверждениях, то второе и есть первое. Никакого второго нет, чтобы его можно/нужно было знать, чтобы ему нужно/можно было уделять внимание и придавать значение.

Сходным образом, то, что полнота обходится без своего свидетеля, прямо вытекает из ее полности. Это обстоятельство самоочевидно, оно не требует выявления, то есть не относится к разряду того, что кто-то мог бы обнаружить или зафиксировать.

Если то, что полнота обходится без свидетелей, или то, что она не нуждается в подтверждениях или любой другой аспект полноты прямо из нее вытекают, тогда они, эти аспекты, представляют собой то, на чем совершенно бессмысленно заострять внимание, о чем решительно нечего говорить. Что еще за свидетель? Какое такое подтверждение? Что за бредни! Остановимся на этом, переведем дух.

Теперь идем дальше. То, что свобода полноты от подтверждений сама собой разумеется, есть не более чем частный случай того, что и сама полнота, когда она есть, есть как разумеющееся само собой. В самом деле, разве не нуждаться в подтверждениях не означает быть прямым, непосредственным образом? Непосредственное бытие, в данном случае, выступает как иное, нежели бытие через то, что тебя видят или о тебе знают. Нужно ли ей, чтобы там-то или там-то о ней узнали, коль скоро, когда она есть, то ею заполнено и проникнуто все? Нужен ли ей помощник, чтобы утвердиться повсюду, коль скоро, если она есть, то она есть именно как все, что только есть? Важно ли, чтобы ее узрели, если нет никого чуждого, не-открытого ей? Будучи непосредственным образом, она, следовательно, не нуждается ни в чьем внимании и, тем самым, упраздняет всех способных внимать, отправляет их в отставку, в утиль. Непосредственное бытие есть бытие в качестве всего, что вообще есть.

Можно было бы сказать, что она сама за себя постоять может, вот только стоять ей не перед кем. Можно было бы сказать, что она сама о себе свидетельствует, вот только этого ведь не нужно, раз нет ни пяди пространства, которое не было бы уже ею занято. Можно было бы сказать, что она справляется без нас, обходится без чьих-либо услуг, но с чем ей справляться, и в решении каких задач обходиться без посторонней помощи? Ничего такого нет. В подтверждение можно было бы выразиться в том духе, что наличием полноты все задачи уже решены, затем констатировать, что полноте вообще ничего не надо — даже, скажем, быть всем, быть полнотой и даже вообще — быть, но лучше не тянуть резину далее и признать, что этой полноты, как само собой разумеющегося, и днем с огнем не сыскать, а, стало быть, признаться в неуспехе попытки выражения тех или иных ее — полноты — нюансов; чего, чего нюансов?

 

Ну?! Вы поняли?! Вообще-то, все, что есть — это беспредельность, которая такова, что, когда она есть, и не скажешь, будто что-то есть. Ничего нет. И никого. Вот, как все обстоит. Усвоили? Ха-ха-ха!

-Пожалуйста, не переживайте! Он выставляет вас кретинами только по той простой причине, что ему не хочется быть кретином одному.

 

Самые великие и главные истины — это очень грустные феномены. Самые главные или самые великие истины — это ведь истины о самом главном и великом. Однако самое главное и великое таково, что когда оно есть, нет решительно ничего, что можно было бы зафиксировать, понять, обнаружить или выявить.

Вот, скажем, кто-то пришел к пониманию главного, обнаружил величайшую из истин. Допустим, она звучит так: «Думать — лишнее». Но ведь когда думать — лишнее, тут ровным счетом нечего понимать. Когда думать — лишнее, то потому и лишнее, что понимать сейчас ну совершенно нечего. В частности, нет никакого «думания», чтобы увидеть про него, что оно — лишнее. Раз оно лишнее — его просто нет.

Когда оказалось, что думать — лишнее, «думание» исчезло. И, стало быть, фиксация «а думать-то — лишнее», невозможна и бессмысленна. Лишняя, другими словами. Внутри состояния, когда думать — лишнее, нет ни одного основания для обнаружения: «Ого, а ведь сейчас это лишнее — думать». Чтобы это констатировать, нужно внести в упомянутое состояние нечто постороннее, но когда к чему-то добавлено постороннее, оно — уже не совсем оно, вовсе не оно.

Чтобы отметить: «Ага, сейчас совершенно лишним является думать о чем бы то ни было», — нужно находиться скорее в состоянии, когда думать — важно, нежели когда думать — лишнее. Нужно признавать скорее актуальность «думания», нежели его напрасность. Нужно уделять основное внимание не безмыслию, а мышлению. А когда описываешь одно, в то время как тебя на самом деле волнует другое, то описываешь скорее именно это другое, нежели то, про что утверждаешь, будто описываешь его.

Другими словами, кто, скажем так, глубоко укоренен в реальности, где думать — лишнее, для того фиксация «думать — лишнее» не обладает никакой ценностью, в то время как тот, кто имеет к этой реальности самое поверхностное отношение, будет почитать ее (фиксацию) великой истиной, о которой необходимо буквально кричать, причем на каждом углу.

Можно выразиться также и в таком духе: одним из верных признаков того, что некто действительно сопричастен реальности, которая такова, что думать — это уже лишнее, является его полное равнодушие к тому обстоятельству, что думать — является лишним.

Констатация: «Думать — лишнее», — не имеет смысла и с точки зрения «лишнести» мира, где она имела бы смысл. Потому что в этом мире — думают, а если думать — лишнее, то его нет. То, откуда можно было бы назвать реальность, где думать — лишнее, в качестве таковой (в качестве реальности, где думать — лишнее), относится к сфере небытия. Потому, кстати сказать, данная реальность вовсе и не является реальностью, где думать — лишнее, в том смысле, что этим определением она отнюдь не захватывается. Ведь реальностью, где думать — нечего, она выглядит только на взгляд мертвяка — того, кого нет. Мертвяка, выкапывающего мертвечину — то же думание, которое лишнее, которого, иными словами, в действительности нет.

И в тот самый момент, когда ты упиваешься грандиозностью открытия, сделанного в сфере главного и великого, когда тебе кажется, что ты воспарил вверх, ты оказываешься глубоко внизу, на самом дне. И, пожалуйста, не надо делать вид, будто ты не заслужил такой участи. Открытая тобой истина: «Думать — лишнее», — грандиозна. Но грандиозна она лишь для того, кто намерен продолжать и продолжать думать, для кого внешние эффекты важнее сути, кто отчаянно держится за свое место, хотя его должность давным-давно сокращена.

— Такое дело… Даже отметить, что все это — лишнее, будет лишним.

 

Как ты открыл, суждения требуют субъект-объектного разделения, а когда есть субъект-объектное разделение, заключительной истины — нет.

Итак, невозможно никакое заключительное (наконец-то верное) суждение.

— Увы, такого суждения не может быть. То, что невозможно никакое заключительное (наконец-то верное) суждение, не проявляется в знании кем-то чего-то. Говоришь, невозможно никакое заключительное (наконец-то верное) суждение? Даже такое: невозможно никакое заключительное (наконец-то верное) суждение.

 

Но как поставить точку? Как закончить? Никак. Нет такой возможности. Все, что ты делал, не имело смысла. Как не имеет смысла и эта констатация. Здесь ничего не имеет смысла. Ни одна догадка, ни одно заключение. Включая это. Включая это. Включая это…

 

Что можно сказать правильного о прекращении разделенности или о возникновении Целого, если правды нет уже в словах «прекращение разделенности» и «возникновение Целого»?

Как узнать, каким именно образом я преодолеваюсь Целым, если Целое преодолевает меня настолько, что обо мне вообще лучше не упоминать? Как объяснить мое участие в образовании Целого, если такового участия нет и быть не может? Как поведать об исчезновении фрагментов в Целом, если их никогда и не было?

Правильны ли слова о том, что Целое воплощает собой преодоление разделенности, если Целое «преодолевает» разделенность безо всякого преодоления? Как верно охарактеризовать Целое, если ошибочно само его понятие?

Как сказать, что Целое ничуть не страдает оттого, что о нем не знают, если оно есть тогда, когда нет субъект-объектного разделения, а когда такового нет, то ни о каком знании/незнании, знающих/незнающих речи уже быть не может?

Как разоблачить ложь про Целое, если одну ложь можно заменить только на другую ложь? Как узнать, откуда она — ложь про Целое — взялась, если, как минимум, над ней невозможно возвыситься?

— И поскольку ты лишь говоришь, что в словах «прекращение разделенности» нет правды, но не понимаешь этого, поскольку ты не понимаешь своих же слов о том, что Целое преодолевает субъекта настолько, что о нем вообще лучше не упоминать, не понимаешь своих же слов о том, что одну ложь о Целом можно заменить только на другую ложь, не понимаешь своих же слов о том, что ошибочно само понятие Целого, то куда ты продвинулся, задав эти вопросы?

— Куда ты продвинулся, отметив это?

— Куда ты продвинулся, отметив это?

— Куда ты продвинулся, отметив это?

— …

 

Мгновение «воцарения» Целого, признание его нами в качестве всего, что только есть (причем, разумеется, это довольно условное «признание», поскольку вообще не является признанием чего-то со стороны кого-то), прекращение разделенности, которое неминуемо ведет и к прекращению нас как его элементов, занимает в человеческом сознании какое-то время. Хотя на самом деле Целое воцаряется именно мгновенно, сразу. Но человек как телесно-душевная структура, произрастающая на грешной земле — слишком инертен, чтобы перестроиться (в данном случае, исчезнуть, не умирая физически) за один момент. Поэтому какое-то время продолжаются остаточные проявления «я» в виде определенных эмоций, ощущений и мыслей. Как будто бы есть объект, их вызывающий. Как будто бы остался субъект, в ком они вызываются. Хотя их-то, объекта с субъектом, как раз и нет. И, стало быть, ценного в этих остаточных проявлениях исчезающего, вернее, исчезнувшего субъекта, исчезнувшего разделенного мира нет ничего.

Между тем все, любые рассуждения и сообщения о Целом или о Боге, о красоте или самодостаточном бытии, все переживания восторга, восхищения, благоговения перед якобы открывшейся взору бесконечностью и т. д. являются ничем иным, как вариацией данных проявлений, чья ценность равна нулю. В порядке уточнения можно добавить, что равна нулю ценность, например, того вызванного Целым восторга, который выступает эмоцией кого-то по поводу чего-то.

А может, это не остаточные явления, а некая издержка в виде шлейфа, сопровождающего «пришествие» целостности (пришествия настолько, насколько не имеющая ни начала, ни конца целостность «приходит» или «наступает»), — не суть важно, важно то, что сообщаемое этим шлейфом или этими остатками неверно, нереально. Чувства и мысли, возникающие тогда, когда переживать уже некому и нечего (в том смысле, что Целое ознаменовало собой конец разделения на переживающего и переживаемое), разного рода умиления или выводы вроде того, что «я столкнулся с существующим отнюдь не для моей оценки», представляют собой второстепенный, побочный, неадекватный происходящему, обусловленный силой привычки процесс. Сходную с судорогами отрубленной конечности и потому не заслуживающую никакого внимания мыслительную деятельность, механическое воспроизведение психикой уже неактуальных шаблонов, или что-то другое, но в результате чего «наступление» целостности, то есть ликвидация фрагментов, фрагментации и, как следствие, прекращение всякого рода отношений, мнится в виде отклика кого-то на что-то. Актуализация Целого, отменяющая субъект-объектное, субъект-предикатное и какое-либо другое разделение, предстает, если верить этому рудиментарному умственному процессу или Бог его знает чему, в виде встречи субъекта с изумляюще необыкновенным объектом либо в качестве вхождения этого субъекта в некое неординарное состояние.

И все же эти инертные проявления, шлейфы или рудиментарные процессы, бывает, оказываются востребованными. Находится тот, кто, вцепившись в эти остаточные проявления «я», находит возможным остаться, сохраниться. Заодно, сохранив и фрагментацию. Видимо, подлинной актуализации Целого по какой-то причине не происходит, и пересиливает инертная сила разделенности, порождающая чувства и мысли, устанавливающая отношения там, где им не место. И находится тот, кто, в силу тем или иным образом привитого нездоровья или чрезвычайного корыстолюбия, либо влекомый честолюбивым стремлением овладеть буквально всем и потому вцепившийся, словно собака в кость, в подброшенное ему псевдопонятие абсолюта, сочтет эти иллюзорные отношения особым, ценным опытом, опытом, из которого можно кое-что извлечь, кто попытается выжать максимум из этих несуществующих отношений (как не существует отношений между всем и никем), кто рьяно примется за описание невозможных объектов и невероятных состояний, рассказывая про них лишь внешне правдоподобные небылицы. Находится тот, кто с воодушевлением устремляется туда, где, вообще-то, не должно было быть никого, где нельзя находиться (нельзя со всех точек зрения), чтобы оттуда вещать.

В отличие от «встречи» с реальным Целым, когда в нем растворяешься, взаимодействие с Целым как идеей, позволяет не просто остаться, а даже окрепнуть и, например, начать писать книгу. Находится тот, кто, вооружившись понятиями целостности или полноты, не замечая их невозможности (а он не будет этого замечать, даже если это заметит), занимается изучением внешних проявлений того, что, вообще-то, даже не предполагает внешнего себе мира.

Он пишет книгу, рассуждая о бесконечности, как если бы она был конечна. Страницу за страницей, описывающих остаточные, эфемерные эффекты — того, что исчезло в секунду, того, чего никогда не было, того, что нереально. Минутная инерция прекращенной разделенности, ложные следы не фигурирующего вовне или что-то наподобие, создающее иллюзию восприятия кем-то чего-то там, где никого и ничего больше нет — вот на чем зиждутся его труды. Минута, в общем, затягивается на часы, дни и годы. Минутная инерция, которая, собственно, с самого начала уже на исходе, на последнем издыхании, но он не даст ей угаснуть, он будет длить ее, потому что она длит его, а заодно будет длиться череда невозможных, ненужных, самих себя дискредитирующих сообщений.

— И их стало на одно больше!

— И еще на одно!

— И еще на одно!

— И еще на одно!

(Остановиться не получается, потому что каждое восхождение над предыдущим, неокончательным утверждением также не является окончательным, поскольку содержит ту же ошибку, что и утверждение, восхождением над которым оно выступает.)

 

Так откуда они берутся — представления, которых, по идее, не должно было быть? Например, о бесконечности, о Целом или абсолютном. В результате чего случается такое, что кто-то размышляет о красоте, покое и тому подобном — о том, что есть, когда его, вышеупомянутого «кого-то», нет? Думается, ответ заключается вот в чем…

— Постой! Не спеши с ответом. Ведь каким бы он ни был, ответ будет продолжением этого самообмана, когда возникают представления, которых быть не должно, и когда я или кто-либо строим отношения или разбираемся с тем, что имеет место лишь тогда, когда мы полностью прекращены.

 

Повтор в пределах одного утверждения есть тавтология. Однако в случае с Целым тавтология (или что-то, ей подобное) случается и без повторов. Просто сказав: «Целое», — ты уже сказал лишнее. Сказав, казалось бы, одно, произвел такой эффект, будто повторил это дважды.

Как это? А вот так. Возьмем утверждение, согласно которому Целое — это все, что есть. Так вот. Целое — все, что есть, настолько (до такой степени), что ни о чем, имеющемся помимо него говорить уже не приходится — даже чтобы сказать, что этого — нет. Иными словами, Целое — все, что есть, настолько (до такой степени), что утверждать это — значит говорить избыточное, подобно повтору или тавтологичному высказыванию.

Впрочем, приведенный пример касался утверждения. А я обещал показать, почему уже просто сказать «Целое» — все равно что выдать дубль. К этому и двигаюсь. Ведь Целое — он тоже до такой степени Целое, что это (то, что оно — Целое) уже не столь важно. То, чья целось неоспорима, непререкаема, абсолютна, полна, максимальна, натуральна и т. д., как бы становится выше своей целости; становится чем-то, что уже больше, чем целость; становится тем, что свободно даже от своей целости; становится тем, что шагнуло дальше — по ту сторону целости или не-целости; становится тем, указание на что как на целость будет отдавать несвежестью. Абсолютному Целому излишне называться Целым.

Целость Целого, которое таковое по праву (а мы только о таком и говорим), не нуждается в подчеркивании или выпячивании. Ведь выпячивать это не перед кем и отличаться своей целостью не от чего.

Целое нигде как Целое не фигурирует. Поэтому как только говорят «Целое», то впору спросить: «Где? Где оно является Целым? Разве есть такое „где“? А раз нет, тогда что за шум?» Целым ты выступаешь или не Целым — это, знаете, все равно, если не выступаешь нигде. Тем более — если нигде не выступаешь, потому что негде выступать в принципе.

Указывают на особенности, а не на «естественности». То, что помимо безграничного (цельного) ничего больше нет, есть норма, а не отклонение. Более того, это такая норма, отклонения от которой невозможны, опять же, в принципе, а норму без отклонений вообще не воспринять как что-либо.

В «Целом», «полноте» слышатся отголоски ущербности, фрагментарности. Но ведь когда есть Целое, фрагментарность не присутствует даже в виде идеи — Целое заполняет собой все (все времена, все пространства, все возможности…). Поэтому то, чо Целое — не-ущербность, не имеет никакого значения. А в «Целом» «не-ущербность» присутствует. Целое есть «Целое, то есть не ущербное». А коли, ввиду закономерного отсутствия ущербности, отличительность от нее не есть что-то актуальное, то неактуально и быть Целым. Сказать «Целое» — почти что повториться. Фрагментарность отсутствует как класс, как понятие? Нет нужды быть Целым. Нет нужды тому, что есть, быть Целым. Точно так же, если ничего другого нет в принципе, неважно, что наличествующее — все, что есть. Если нечто действительно — все, что есть, тогда нет никаких оснований так его представлять. Если это действительно Целое, Целым его называть ни к чему. Буквально — ни к чему.

Все будет подобным повтором, что про него ни скажи, что ни скажи про реальное положение вещей. Только сказал слово — на тебе тавтология.

— Ты повторяешься!

 

Целость — далеко не главное в Целом. Далеко не главным будет в нем все, что я смогу про него сказать. Ибо главное в нем — в его «нечтойности», «никаковости».

— Увы и увы. Далеко не главное!

 

То, что преодолевает разделение на мое и чужое, преодолевает и меня. Иными словами, когда есть я — нет его, когда есть оно — меня уже нет. В этом смысле догадка о бытии, не знающем разделения, невозможна. Как только это бытие едва показалось, замаячило на горизонте — я уже в него вобран и смешан там со всем остальным. Мне его не засвидетельствовать.

Однако же догадка такая есть. Это факт. Только это факт вот чего — невероятного обмана, подтасовки и лицемерия. Догадавшийся о чем-то большем, нежели мир, разделенный на мое и чужое, вовсе о нем не догадался. Он может даже придумать такие понятия, как, например, «то, что больше меня» или «то, что важнее меня». И, однако же, пока он ими оперирует, в центре его внимания будет кое-что другое — то, что его меньше, то, что его обслуживает, ему служит.

Почему так? Ну, во-первых, больше меня не то, с чем я разбираюсь, а то, что разбирается со мной. А когда я составляю понятие, определяю, оцениваю, рассматриваю со всех сторон, подступаюсь так и этак — я именно «разбираюсь».

Во-вторых, все, что появляется в моей голове, вталкивается туда исключительно по корыстным мотивам — чтобы им полакомиться. Втолкнул туда, скажем, идею «Целого» или понятие «свободы» — все равно что вкусил, распробовал, посмаковал ее, обсосав косточки. Все, что оказалось в моей голове, мало чем отличается от того, что оказалось в моей желудке. Есть там появилось понятие бытия, не знающего разделения, стало быть, я уже им пообедал. Или позавтракал. Получил от него вкусовые ощущения, витамины и калории. Но все, что мною обглодано, является чем? Тем, что меньше меня.

— А это, судя по всему, был ужин?

 

Всякий, кто — по произволу своему — обратился к чему-то «самому главному» (абсолютно значимому), расписывается в том, что обращен к самому главному номер два, потому как самым главным номер один он полагает себя самого.

Так, кто-то набредает на «Целое», ища «что-нибудь великое», поскольку ему позарез нужно что-то великое сказать, чтобы, например, продемонстрировать незаурядность своего ума, подчеркнуть свою исключительность. Ведь сказать что-то великое можно только о чем-то великом. На беду, по поводу самого великого, величайшего сказать ну просто решительно нечего. Но это ладно, это другая тема. Сейчас речь о мотивах. Кто-то другой стремится к тотальному контролю. Третий жаждет обладать всем и вся. И так далее. Так появляются невозможные понятия. И только так.

«Самое главное», разумеется, совершенно не способствует удовлетворению чьих-либо потребностей. Но это настоящее самое главное, то, которое — не твоя забота; не то, которое — для тебя. Самое главное, такое, ты - для которого, приходит само. Не ты его находишь — оно находит тебя. Ты в состоянии найти только нечто служебное, прикладное, второстепенное.

Я не могу прийти за абсолютным. Это абсолютное может прийти за мной. И когда оно приходит — в моей голове не появляется никакого очередного понятия. Более того, я прекращаюсь.

— Без толку. Снова без толку. Ты творишь то же самое, что критикуешь. И из этого не выбраться. Все напрасно. Напрасно, впрочем, полагать, будто видишь, что все напрасно.

 

Положительное завершение этого текста невозможно в его пределах. Безусловно, весь он — одна большая проблема, и ее разрешению не попасть на его страницы. Как, к примеру, не попасть в текст такому событию, как исчезновение автора в Целом. Об этом не будет отчета в виде очередной записи. Текст обречен остаться без финала, ибо вместе с финалом произойдет остановка его написания, прекращение потока рассуждений и слов.

Если же текст — не просто уже сам по себе проблема, но еще и надуманная проблема (а дело, похоже, так и обстоит), то у него и разрешения-то не будет. А тут уж — с рождением тебя, каламбур — ничего не попишешь.

Поэтому, кстати, нельзя даже узнать, по какой причине этот текст все-таки закончился: то ли все хорошо, то ли, наоборот, с автором произошло какое-то несчастье — заболел или, скажем, вырвали у него из рук перо и заставили работать лопатой.

— Раз уже разрешение этого текста — за его пределами, за пределами его страниц, тебе не сказать всего. И, тем более, не сказать чего-то завершающего, заключительного. Так что, пожалуйста, и не тщись. Недосказанность неизбежна.

— А ты, пожалуйста, не пытайся сделать из этого заключение. Не надейся, что эти слова за него сойдут. И не пытайся подняться над неизбежной недосказанностью своего сочинения, дескать, видя ее, ты над ней воспаряешь. Нет, не воспаряешь. Недосказанность остается. Тебе с твоей авторучкой не пролезть туда, где…

 

Он услышал слово «бесконечное», откликнулся на него и уже протянул было руку, чтобы обозначаемое им сцапать или, избегая жаргонизмов, захапать, однако сам себя одернул: «Э, брат, постой-ка! Как ты схватишь бесконечное, если оно, вообще-то, существует вовсе не для тебя и даже больше — вообще тебя не предполагает, не оставляя для тебя места». «Но как, почему это возможно, чтобы для меня не предполагалось места? Надо разобраться, поглубже в это бесконечное вникнуть». Он занялся поиском объяснений. Времени не жалел, не жалел сил и потому нашел. «Бесконечное не предполагает меня по тем-то и тем-то причинам». Далее следовали исчерпывающие аргументы — результат понимания весьма тонких, интересных и существенных моментов.

И все бы хорошо. Но только наличие бесконечного означает отсутствие всякого наблюдателя настолько решительным образом, настолько наблюдателя нет, когда бесконечное есть, что оно не предполагает его НИПОЧЕМУ.

Или зайдем в другую дверку. …Ты сам себя одернул: «Э, брат, постой-ка. Бесконечное — это ведь совсем особая штука. Оно, например, не допускает наблюдающих его, забирая их в себя, ему не нужны определения, оно отменяет самый смысл иметь смысл, оно целостно, представляет собой единство и вообще таково, словно и нет его, словно и нет ничего, когда оно есть». Далее следуют сто страниц описаний того, каково оно — бесконечное, в чем его особенности, нюансы и самая суть.

И все бы хорошо. Однако все эти описания касаются того, что в нем важно, интересно, значимо для тебя, и если все-таки от тебя отвлечься и сосредоточиться на бесконечном, то они предстанут СОВЕРШЕННО НИЧТОЖНЫМИ МОМЕНТАМИ. Тебя впечатлило в бесконечном то и это, но кто ты — особенно рядом с бесконечным, по отношению к нему? Это даже хуже, чем мнение ребенка о ситуации в стране или о принципах работы какого-то сложного механизма.

Все эти сто страниц — пустяшные, высосанные из пальца аспекты бесконечного, призрачная информация и посторонние данные, то, о чем не стоило бы и упоминать, даже вскользь, мимоходом. Это как если бы кто-то, описывая автомобиль, заострял внимание исключительно на его отличиях от, скажем, лягушки. Причем случай с бесконечностью еще злее, поскольку автомобиль все-таки можно описать, а бесконечность — она даже не то, что нельзя описать; слова о том, что ее нельзя описать, являются все той же призрачной, высосанной из пальца информацией. Коль скоро бесконечное тебя не предполагает, все, что в нем для тебя важно (или все, что о нем тебе видно) — это сущие пустяки, не мелочевка даже, а пустота в раскрывшемся кулаке.

— Здесь можно было бы констатировать сущую пустячность сказанного. И продолжить то, конца у чего нет. Хорошо хоть, конец есть у затеявшего все это…

 

«Завершенное. Только представьте себе — завершенное! Представляете, насколько замечательно? Завершенное. Это существеннейший, центральнейший момент. Оно — завершено, завершено. Вот какая незаурядная особенность. То, что оно завершено — поистине удивительно, восхитительно, прекрасно! Ну, надо же — завершено! Впечатляет, не правда ли?»

Ты готов так восклицать до утра. Однако, на самом деле, все обстоит следующим образом. Завершенность — самая незначительная характеристика того, что ты называешь завершенным. Зачем подчеркивать отличность от ущербного, если никакого ущербности нет и в помине? Какой смысл напирать на отсутствие изъянов, коль скоро с ним действительно покончено? Все — их нет, нечего о них даже упоминать, нечего к ним возвращаться. То же самое касается и всего остального, на чем ты делаешь акцент. Бесконечность — самая незначительная характеристика того, что ты называешь бесконечным. Полнота — самая незначительная характеристика того, что ты называешь полным. Целость — самая незначительная характеристика того, что ты называешь Целым. Все эти характеристики можно смело отправлять в мусорный бак. Завершенное? Нет, оно не завершенное, оно — другое. Какое другое? Какое оно? Никакое.

По-твоему, завершенность — великая штука. А если есть важное, значительное, тем более — великое, нужно, чтобы оно было оценено, признано. Хорошо, хорошо, соглашаешься ты, выказывая благородное самоотречение, пускай я здесь лишний, пускай оценено не мною, но пусть хотя бы само завершенное знает, что оно — завершенное. Ведь это обстоятельство не должно остаться незамеченным, пропасть втуне. Оно должно быть известным. Если есть великое, оно должно вызывать восторг. «И — почему нет! — я буду им восторгаться. Я отмечу, подчеркну в завершенном его завершенность. Я не могу этого не отметить. Я акцентирую на этом внимание. Свое и любое другое. Это, если хотите, мой святой долг!»

Браво, браво! Похвальная сознательность. Однако, на самом деле, завершенность того, что ты называешь завершенным, — это еще цветочки. Это, можно сказать, мелочи, по сравнению с главной характеристикой названного тобой завершенным, по сравнению с тем, какое оно в главном. «Какая же это характеристика? Какое оно в главном?» А вот какое. Названное тобой завершенным, оно — никакое.

Что? Не восторгаешься? Даже не стремишься этой характеристики отметить? Не переживаешь, что она останется незамеченной, безвестной? Не считаешь трагедией то, что этого никто не узнает, даже оно само — это никакое? Вот, допустим, оно не знает, что оно — никакое; вот, допустим, мы не знаем, что оно — никакое; ну, и не надо же? Знать-то, выходит, нечего. Разве что-то теряется от незнания, какое оно, если оно — никакое? Ты внимаешь ли? Что с тобой? Ты растерян, смущен? Ты ничего не понимаешь? Я, признаться, тоже. Это просто какой-то ад!