Пусть это будет музыка

   Тот день проживался по проторенной колее – были обязательства, были заботы, нужно было успеть туда и сюда, проконтролировать то и это. А фоном служили неожиданно объявившаяся зубная боль да неприятное чувство досады, связанное с тем, что вчера, дав волю эмоциям, нажил себе врага, пусть не очень-то могущественного, но тем не менее.

И вот в момент перехода от выполнения одного обязательства к решению следующей проблемы произошло… Произошла… Пусть это будет музыка. Произошла музыка. Неожиданно случилось ему оказаться ее слушателем. Она звучала – попал ли он на концерт, услышал ли ее, льющуюся из чьего-то окна, включили ли ее в машине, в комнате, где он был – и он ее слушал. И музыка была такова, что все отступило. Все оказалось отмененным. Звучавшая музыка обладала удивительной мощью, отсылая к невероятному миру, к чему-то, что есть так, словно ничего больше нет. Что-то вроде этого. Как-то примерно так. Скупо, но ограничимся этим.

Прошло несколько дней. Может быть, даже месяцев. Все было так же или почти так же, поскольку забот прибавилось. Да стал еще просыпаться посреди ночи и разболелось колено после падения при неудачном спуске, скажем, на лыжах. И вот он вдруг вспомнил тот случай, когда однажды произошла музыка. «Кажется, тогда все волнения отступили», - припоминал он. А потом родилась идея: а что, если устроить прослушивание музыки? Такой же, как та. Той же самой. Музыки, от которой не отмахнуться, не отвертеться, которая поглощает, вбирает, заполняет собой все. Ведь это позволит хоть немного расслабиться, передохнуть, успокоиться, побыть без той ноши, которую взвалила на него жизнь.

Будучи более или менее последовательным человеком, он вскоре реализовал идею на практике. Не будем вдаваться в детали, как это происходило, что конкретно это была за музыка и т.п. Доложим лишь результат – того, что было тогда и что он рассчитывал повторить теперь, не случилось. Хотя технически все было организовано на достойном уровне, в том числе и в отношении репертуара – здесь нужно отдать ему должное.

Осталось сравнить два этих случая и сделать кое-какие выводы.

В первый раз, когда произошла музыка, когда он ее услышал, он ведь не возлагал на нее никаких надежд, ничего от нее не ждал. Она пришла внезапно, не спрашиваясь, не дав возможности подготовиться. Когда она зазвучала, он просто стал в нее вслушиваться. Он вслушивался в нее не для себя, а как бы пытаясь выяснить – далее будет сказано нечто уродливейшее, но что делать! – что она сама от себя для себя имеет. Следя за ее внутренним развитием, проникаясь ее собственной жизнью. Услышав ее, он согласился продолжать слушать, ничего от этого для себя не получая, так, словно его с его заботами и нет вовсе, словно музыка или являемое ею было всем, что есть. Кстати, почему он согласился на это? В музыке проявилось то, что действительно была ВСЕМ, вот, разумеется, почему. В этом смысле вместо «он согласился» следовало бы сказать «его заставили». Впрочем, всему (являющемуся всем) заставлять некого, не так ли? 

Проявленное в музыке открылось как имеющее самостоятельное значение, свой, невыводимый извне смысл – как завершенность. Собственно, последствием этого и было исчезновение всего остального. Ведь завершенность не разместится на территории, ограниченной присутствием чего-то или кого-то еще. «Будь только оно одно – этого было бы достаточно», – ни к чему иному как к завершенности могут быть отнесены эти слова. Завершенное признается тогда, когда признается, что его достаточно. А в чем выразится такое признание? Не в признании как умозаключении – в исчезновении. В уступании себя, своего места тому, чего одного – достаточно.

Тогда, в первый раз, все вдруг стало неважно. Все, кроме того, что открывалось в музыке, музыкой, стало несущественным, несуществующим. Вот именно что все. Да, неважными стали заботы и зубная боль. Но заодно и даже прежде всего неважным стал обеспокоенный этими заботами. Заодно и даже прежде всего неважным стал тот, кто для измельчения пищи пользуется инструментом под названием зубы.

Музыка ведь не дала ему здоровья и достатка. Болезнь и заботы стали неважны, потому что, вслушиваясь в музыку, в МУЗЫКУ, он потерял себя. Тот, кого терзали боль и тревоги, исчез. Или – это то же самое – ему стало наплевать на то, что у него болит зуб. Или колено.

В первый раз, слушая музыку, он неожиданно стал равнодушен к тому факту, что у него где-то болит и не решен ряд житейских вопросов. Во второй раз он обратился к музыке целенаправленно – слушал ее, чтобы уменьшить боль и отдохнуть от тревог. Стало быть, слушатель теперь был другим – тем, для кого факт наличия у него боли и тревог был преисполнен значения. Тем, кому было ох как НЕ наплевать на то, что у него болит колено, а также имеется множество других проблем. Первый и второй слушатель, таким образом, отличались как небо и земля – один из них был от себя свободным, а второй – собою занятым.

Все-таки, память подвела его. А, может быть, у путаницы была другая причина, но то, что он напутал – это точно. Ведь, обратившись к музыке специально, с умыслом, он, похоже, хотел совсем другого, нежели то, что она ему дала несколько дней или месяцев назад. Ведь тогда она подарила ему возможность пренебречь собою – своей уязвимостью для бед и недугов в том числе. Однако нынче он такого явно не желал. Да и тогда не желал, просто так вышло. Да и кто из нас этого желает? Мы желаем того и только того, от чего мы можем что-то получить. Никто целенаправленно к самоустранению не движется – все мы можем двигаться лишь к тому, что есть для нас, что нас предполагает. Наше отсутствие есть исключительно в наше отсутствие. Как никогда мы не движемся и к абсолюту, ведь он так же есть после нас, вместо нас, но никак не наряду с нами.

Затевая свой эксперимент, он не собирался музыке отдаваться, вернее, он планировал отдаться ей понарошку, сделать вид, что его интерес к ней чист, притвориться, будто пленен безупречным в своей полноте, исполненным самостоятельного значения бытием, проявившимся посредством ее звучания.

Слушая музыку во второй раз, он хотел, чтобы он был, а напряжения, вызванного многочисленными заботами, не было. Он хотел, чтобы он был и еще был покой, свобода. Но когда кто-то остается, для завершенности уже мало места. «Утешь меня», - просил он музыку, хотя от того, что помогает и служит, не стоит ждать подлинного утешения. Все, что помогает и служит, слабовато уже в силу своей служебности, своего прикладного значения.

Нет, от него не получить такого эффекта, который вызывает имеющее не относительный – абсолютный смысл. Хотя, вообще-то, оно не вызывает никаких эффектов, поскольку – как единственное, что есть – ни на ком и ни на чем не отражается, нигде себя не проявляет.