Увольнение

ОН: Мне вот что непонятно. Да, есть такая штука как благополучие. Да, есть стремление к нему, к тому, чтобы все у тебя было хорошо. Есть и есть. Но почему мое благополучие – это то, по поводу чего я должен беспокоиться больше всего? Почему я должен откладывать в сторону все остальное, как только этому благополучию начинает что-то угрожать или оно откладывается на неопределенную перспективу? Отчего нужно буквально убиваться по случаю того или иного личного неуспеха? На обеспечение личной устроенности необходимо бросить решительно все силы, отдать выполнению этой задачи все свое внимание. Это словно бы аксиома, не подлежащая сомнению. Но почему не ограничиться половиной или, скажем, третью своих ресурсов и своего внимания?

Только что мы, неспешно гуляя, говорили на какие-то темы, но только благополучие оказалось хотя в бы в предположительной опасности, как предмет разговора оказывается забытым напрочь. Но действительно ли все остальное так уж незначительно в сравнении с заботой о собственной персоне? Сколько можно сужать интересы до интересов одного маленького существования, сужать жизнь до сугубо одной из жизней? Сколько можно полагать по-настоящему важной только одну судьбу, которая, к тому, все равно однажды оборвется и кончится? Разве нет чего-то более достойного внимания и приложения сил, нежели один из миллиардов себе подобных, причем такой, который, в общем-то, находится в моем распоряжении, то есть – по сути – мне служит?

ЕМУ: Вопрос понятен, непонятно то, как ты до сих пор не нашел ответ. Оглянись вокруг – ты живешь в городе, достаточно большом, населенном огромной массой людей. Как сделать так, чтобы все вы за собой элементарно следили – скажем, чисто и опрятно одевались, правильно питались, вовремя лечились? Как, наконец, заставить вас работать, приносить пользу и соблюдать правила, без которых город не устоит? Представь, что человека не слишком-то волнует, сколько у него денег. Как же обеспечить его своевременный приход на работу и качественное исполнение своих обязанностей? Придется закрепить за ним надсмотрщика. И еще надсмотрщика за надсмотрщиком. А тут он сам работает как паинька, потому что заинтересован в благополучии, а, следовательно, в деньгах.

В самом деле, если твой внешний вид – не твоя забота, значит, кому-то другому нужно заботиться о том, чтобы тебя помыть, причесать, одеть в чистое. А представь, что все ходили бы грязными и в лохмотьях. Какая бы вонь стояла! Знаешь, это ведь ужасная морока – заставлять кого-то делать то, до чего ему нет никакого дела. Потому-то и было придумано так, чтобы неблагополучие вызывало у человека сильнейший страх, а благополучие – сильнейшее желание. Придумка, на самом деле, великолепная. К примеру, благодаря ей получается колоссальная экономия. Обеспечивается, так сказать, самоуправление – каждый сам толкает себя туда, куда нужно…

ОН: Может, и нужно, только не мне.

ЕМУ: И дело, конечно, здесь не только в особенностях городской жизни. Везде в природе каждое живое существо стремится выжить любой ценой и всеми силами – так обеспечивается сохранность рода. Дерево взращивает и разносит по ветру множество семян. Причем достаточно, чтобы взошли хотя бы единицы из них. Но это произойдет только в том случае, если каждое семечко будет стремиться прорасти при самой минимальной возможности.

ОН: Сказанное лишь подтверждает правильность моих сомнений. Тем более не вижу смысла подчинять себя без остатка стремлению к обустройству своей жизни. Ведь, как выясняется, оно навязано мне извне. Как ни дико это прозвучит для неподготовленного уха, но привитая нам забота о себе есть отражение не наших, а чужих интересов. Видимо, для устранения кажущейся нелепости такого заявления следует пойти дальше и обнаружить, что, вообще-то говоря, и сами «мы» нам привиты тоже. То есть не нам, а… Как бы это сказать… Н, например, так: каждому «я» его «яйность» привита извне. Звучит также кривовато, ведь до прививания «яйности» «я» и нет. Ладно, пока дальше не пойдем.

Возвратимся к основной линии. Итак, я столько переживаю по поводу своей не очень-то благополучной жизни, а, оказывается, эти переживания – не более, чем хороший способ обеспечить соблюдение мною неких правил, позволяющих упорядочить человеческое общежитие, а также метод, с помощью которого сохраняется род, метод, благодаря которому один из тысячи достигает предписанной ему цели, метод, предполагающий, что 999 из тысячи предписанной цели не достигнут, хотя именно этот метод заставляет каждого из этого 999 вести себя так, как будто достижение этой цели – самая важная задача. Между тем, упорядоченная общественная жизнь как и сохранение рода – явно не проблема, стоящая перед одной из этого общества или рода крупинкой. Не моя, то есть, проблема.

ЕМУ: Так вот и занимайся этой проблемой. Ты же этого и хотел – жить чем-то иным, бОльшим, нежели сугубо твое лишь собственное благополучие.

ОН: Напрасная попытка меня перехитрить. На самом деле, когда я, заботясь о себе, забочусь, тем самым, о сохранении рода, то вторая забота – это, так сказать, косвенный продукт заботы первой. Другими словами, приносить пользу роду или городу таким способом можно только не специально, не сознательно. Нельзя по своей воле оставаться эгоистом, чтобы, тем самым, быть полезным чему-то большему – ведь если для тебя важнее нечто другое, нежели ты сам, ты – уже не эгоист. Если в качестве главного я ставлю для себя решение проблемы выживания рода или обеспечения порядка городской жизни, то, стало быть, я игнорирую заботу о себе как дело первоочередной важности.

Чем сбивать с толку, лучше признать, что когда природа, стремясь сохранить род, заставляет меня стремиться сохранить себя, носясь с собой как с писаной торбой, она манипулирует мной, использует меня как раба. Действуя таким образом, она держит меня за болвана, не признает за мной возможности делать что-то правильное вследствие собственного выбора, а не обмана или принуждения. И от такой роли я решительно отказываюсь. Природа внушает мне: «Береги себя, береги изо всех сил, ты – это самое главное», - и все это для того, чтобы сбереглось совсем другое, являющееся, с ее точки зрения, куда более важным, чем я. Такой вот обман вместо вполне себе возможного сотрудничества. Такое вот мошенничество, на первый взгляд, обидное, но, впрочем, довольно примитивное, чтобы обижаться всерьез и иметь к природе претензии. Ведь обращаясь со мной, простите, по-скотски, поступая со своими детьми наподобие того, как поступают с врагами, она лишь демонстрирует собственную ограниченность. Природу остается только пожалеть, посочувствовать ей и даже попытаться ей посодействовать, все же мать она, как-никак. Проблема лишь в том, что даже если я решусь ей помогать, то уж точно не как раб, а стало быть, не гоняясь за личной выгодой как за единственным, что имеет значение.

ЕМУ: То возмущаешься, что с тобой не считаются, и в грош тебя не ставят, то сам же не согласен считать себя тем, что дорогого стоит.

ОН: Все почти так. Да, я не согласен с тем, что меня в грош не ставят, заставляя считать себя главным содержанием бытия, каковым я явно не являюсь, и каковым меня явно не считает тот или то, что заставляет меня думать обратное. Я бы хотел более уважительного отношения, допускающего, что мной необязательно манипулировать, чтобы я принес пользу чему-то более первичному и реальному, нежели я сам. Но довольно казуистики, вернемся к основной теме. Итак, во мне растет все большее недоумение, зачем я так убиваюсь по поводу нескладности своей судьбы и непрочности своего положения в разных его аспектах, а тут, вдобавок, вскрывается, что склонность убиваться по указанным поводам внедрена в меня посторонними силами для каких-то посторонних мне целей. (Посторонними силами здесь – использующими меня без моего на то внутреннего согласия, не признающими за мной права согласиться с назначенной мне ролью или отказаться от нее; посторонних мне целей здесь – скрываемых от меня, таких, к пониманию которых я не допущен.) Отлично! Тем более встает вопрос: а нужно ли мне это? Поэтому продолжу недоумевать дальше.

Ношусь с собой как с превеликой важностью, словно для моего благополучия и создан мир, а если благополучно моя жизнь не сложится, то это будет прямо-таки трагедия вселенского масштаба. Никак не осуществляется цель прочно закрепиться в жизни, скажем, накопить сбережения нужного объема – и непременно нужно об этом расстраиваться, думать об этом в каждую свободную минуту, изводиться. Да, надоело уже, если честно! Ах, вдруг не будет у меня большого дома и высокого чина. Ах, беда-то какая, ужас-то какой! И так – годами, десятилетиями. Приедается, вообще-то, терзаться об одном и том же. И больше скажу: если мое благополучие – задача задач, то слишком уж убогой она получается. Да разве тянет это на задачу задач?!

Ведь как может быть сверхважным кто-то конечный, мимолетный, отдельный, локализованный в узких пределах? Частица, фрагмент, нечто, предполагающее иное, другое, остальное? Все это явно имеет весьма скромную ценность, невеликую важность. В том числе и для меня. Ну, в самом деле: значение того, что локально, также локально.

Кстати, а что было бы для меня действительно важным, ценным, таким, от чего не отмахнуться, не отвлечься? В том числе и для меня? Да, вот же – ответ буквально напрашивается. Не ограниченное пределами, не являющееся случайным, проходным, не лишь кажущееся, не отсылающее к другому, не условное и относительное. Если перейти к положительному описанию – бескрайнее, завершенное, имеющее самостоятельное значение и непреходящий смысл, окончательное, а также являющееся тем, что есть на самом деле. В общем, чтобы иметь всеобъемлющую важность нужно самому быть всеобъемлющим.

Вот за что стоило бы убиваться и чему стоило бы посвящать все свое внимание, отдавать все силы и ресурсы. Стоп! Завершенное, самостоятельное и не имеющее пределов – с ним ведь все хорошо. И иначе по определению быть не может. Оно не входит в число того, за что переживают и беспокоятся. Поэтому этим и им подобным чувствам и состояниям вообще, получается не иметь места в моей душе, полагай я важным то, что действительно для меня важно.

Тут наступает время для довольно серьезных заключений и выводов. Вот, к примеру, вышесказанное вплотную подводит к такому вопросу: коль скоро для меня безусловно важным и ценным является бесконечное и непреходящее, то разве я – тот, кто конечен, ограничен в пространстве и кому отмерен срок? Еще раз: кто он – тот, кто отдает свое внимание вечному и завершенному? Да уж точно не кто-то локальный, загнанный в рамки, ничтожно малые рамки, как ничтожно мал тот, подобных кому – миллиарды. Короче говоря, снова трястись из-за того, что жизнь какого-то там индивидуума, причем не другого мне, чтобы уместен был упрек в равнодушии к ближнему, а являющегося – якобы – мной, то есть, возвращаюсь, снова трястись из-за того, что жизнь кого-то, вот этого конкретного, одного из миллиардов, да к тому являющегося выдумкой, все никак не устроится? Нет уж, увольте!

ЕМУ: Действительно, сомнения завели тебя далеко, но те новые перспективы, которые тебе открылись и которым ты уже успел обрадоваться – все это не совсем то. Вот ты вопрошаешь: кем будет внимающий вечному, созерцающий завершенное и посвящающий себя не имеющему пределов? Да никем он не будет! Ты-то, понятное дело, ждал ответа, что он, дескать, тоже будет вечным и бесконечным. Но он никем не будет, вернее, не будет такового, кто созерцал бы завершенное. Потому что созерцатель есть у того, у чего с завершенностью как раз таки проблемы. Внимающий бесконечному невозможен, ведь бесконечное обязательным образом представляет собой единственное, что есть. Когда есть вечное, также нет ничего больше – в том числе того, для кого оно важно. Это лишь помимо временного есть что-то (кто-то) еще. Кстати, вот еще одна, более веская причина, почему о завершенном и целостном не получится беспокоиться – просто некому здесь производить беспокойство.  Завершенное и не-фрагментарное вовсе не является тем, чему стоит посвящать внимание, отдавать ресурсы и силы. Оно «требует» другого – забыть (про) себя. Проникнуться им до самозабвения, наполниться им до исчезновения. Признав таким образом, что  ничего больше нет, когда есть оно.

АВТОРУ ТЕКСТА: Есть вопрос, который, возможно, покажется неожиданным, но тем не менее. А тебе самому приелось ли постоянно беспокоиться за свое благополучие? Видишь ли, с чем этот вопрос связан. Когда тот или иной человек вдруг, вместо заботы о себе, проникается тем, что единственно имеет значение, то происходит резкое уменьшение выходящих из его уст слов и производимых в его уме мыслей. Это закономерно, ведь обернуться лицом к тому, что единственно важно, – значит признать в нем единственное, что есть, тем самым, исчезнув, прекратившись. Заодно, разумеется, прекращается и возможность наблюдать, делать выводы и описания. Кому действительно надоело всецело посвящать себя обеспечению своего благополучия, кто по-настоящему устал носиться с собой как с писаной торбой, кем, соответственно, завладело иное, не-обособленное и не-отдельное, тот не написал бы ничего подобного. Забросив поиск выгоды, он забросил бы и склонность выяснять, определять, предаваться размышлениям и делать выводы. Ведь, немного упрощая, кому ничего не надо, у того все есть. А стремятся знать и понимать, когда чего-то не хватает.

В общем, как и у героя сюжета, имеются сомнения. Сомнения относительно того, что ты, стремящийся знать и понимать, в состоянии выйти за пределы жизни, связанной исключительно с заботами о своем существе, и рассуждать об иных возможностях и альтернативах. Или вот: что знает тот, кому что-то нужно, про того, кому не нужно ничего? Ведь последний находится уровнем выше. Как можно судить о том, что для тебя недосягаемо? А ведь недосягаемо – и тому есть явные подтверждения. То, что ты предаешься размышлениям, и есть показатель того, что недосягаемо. Было бы досягаемо, ты бы успокоился, в смысле престал суетиться, и не шумел. Однако ты разглагольствуешь, вот что странно. Было бы досягаемо, то есть находись ты выше полагающего свое неблагополучие главной мировой проблемой, ты вошел бы в соединение с тем, что действительно значимо, в силу всеобъемлющего характера последнего. А можно и нужно ли выяснять, исследовать, разбирать в отсутствие субъект-объектного разделения? Разве не является отсутствие такого разделения заодно и отсутствием проблем – того, что разрешается исследованием и анализом? Не тогда ли описывающий и описываемое вдруг смыкаются, когда в описаниях нет больше совсем никакого смысла? Именно проблемность объекта заставляет субъекта собраться, сосредоточиться, сгуститься, отграничиться. Беспроблемный объект – это уже не объект; субъект беспроблемного не огражден от него, как ограждаются от внушающего тревогу, опасение, место того и другого является общей территорией. В самом деле, поди попробуй разделиться с тем, что мирно, покойно, чисто.

Да и то обстоятельство, что ты рассуждаешь про единственно существующее, а, стало быть, тебя не предполагающее, тоже настораживает. Непонятно, и что дает тебе это знание, зачем ты к нему стремишься. Есть вопросы, есть.

ОБРАТИВШЕМУСЯ К АВТОРУ ТЕКСТА: А не кажется ли… Впрочем… нет, ничего.