Все страдают – не страдает никто

Говорят, что всякая попытка избежать страдания тщетна. Страдание продолжается в любом случае, от него никуда не деться. И похоже, это связано с тем, что я и страдание неразрывны, что я в той же степени жертва, в какой и мучитель. Более того, как только я перестану себя мучить, это буду уже не я, меня не будет. Это будет не моим спасением, а моим концом. Чтобы я был, чтобы я был собой, я должен мучиться, я заинтересован в своем мучении и я не могу не иметь к нему отношения, вот какая странная штука.

Но что из этого следует? Тоже довольно-таки удивительный момент. А именно: в действительности, никто не страдает. Нет никакой отдельной от страдания сущности, нет невинного, то есть незлонамеренного, безобидного, чистого и благородного существа, на которое чья-то злая воля насылает муки. Страдает сама же эта злая воля, устраивая цирк перед самой собой, и этому цирку можно только дивиться, да и то первое время, а вскорости совсем перестать его замечать. Зло или злодея жалеть, в данном случае, невозможно, ибо если и есть в нем светлое зернышко, страдает-то вовсе не оно, страдает в злодее именно самое его злодейство, поэтому – пусть себе страдает. Уделять ему внимание, тем более с ним отождествляться – на то нет никаких оснований и никакой возможности.

Когда имеется страдание подобного рода – не страдает никто. Есть страдание или нет, но того, кто страдает, нет точно. Жалеть некого. Некому сочувствовать, чувствую с ним родство. Жертвы – оказавшегося в плохом месте и плохом времени и мучимого ими, хотя сам-то он них отличен, сам хороший – не бывает вовсе.

Так, страдает от избыточного веса тот, кто отдался перееданию, кто в переедании потерян, чтобы можно было говорить о ком-то, достойном стройности, но ее лишенном в силу внешней по отношению к нему причины, и, соответственно, от этого страдающем.
Или, если взглянуть под несколько другим углом, боящийся – это ведь элемент страха, его проявление. Потому никто и не страдает от страха, что быть иным страху (и нести от него ущерб в виде страдания) значит быть иным и по отношению к испытывающему страх. Так или иначе, когда кто-то страдает – в действительности, не страдает никто. Как только кто начинает страдать от того или иного непотребства, он становится частью этого непотребства, а не его заложником. Страдалец есть фикция.

Никто со стороны не вправе это сделать, но каждый из числа страдающих вполне может присмотреться к себе в момент страдания и придти к выводу, что этим страдальцем вполне можно пожертвовать, что он не заслуживает того, чтобы постоянно входить в его положение и тратить на сочувствие его терзаниям все свои силы. Будем называть вещи своими именами, и назовем всякого страдающего словом, которое подходит ему как никакое другое. Страдает эгоист. И только эгоист. А это не просто тот, кто заботится только о себе. Это прежде всего частица, полагающая себя всем. В эгоисте плохо то, что он мал, ограничен. В силу этого им, увы, нельзя плениться, им нельзя жить, ему нельзя отдаться. Как нельзя жить временным, мимолетным или условным, кажущимся. Как только его ограниченность видна, с ним приходится попрощаться. А заодно и с его страданиями.

К сожалению, вышесказанное – отнюдь не путь избавления от страданий. Такового – следует признать – не существует. В этом смысле страдание торжествует. Управы на него нет. Во всяком случае, для меня, тебя или его. Ибо чтобы перестать страдать, нужно перестать быть эгоистом, а когда ты перестал быть эгоистом – не про кого уже говорить, что вот он – преодолел родовое проклятие, он – не страдает.

Страдание – наш непременный спутник, наше второе имя и, в сущности, наша суть, пока забота о своем «я» – наша главная цель, пока повреждение или исчезновение являющегося нами индивидуума страшит нас более всего на свете. Но из этого обстоятельства, увы, нельзя извлечь рецепт счастья. Ты обречен, эгоцентрист, и нельзя не признать, что все здесь закономерно, неслучайно и справедливо.

Как раз именно то, что себялюбцу не хочется страдать, и выдает в нем себялюбца. И чем больше он стенает и плачется, тем махровей его корыстность и шкурность. И даже если он говорит, что желает, наконец-то, преодолеть бытие, зажатое пределами, всегда слишком узкими, сколь бы широки они ни были, ибо замучился, не стоит ему верить: только в таких пределах он и мыслит себя. Он может вообще избрать своим занятием разговоры о бескорыстии – собственно, именно такие их и ведут, – движут им все одно собственные, личные интересы. Что касается разговоров, то теоретик бескорыстия теоретизирует именно по той причине, что ему, бескорыстию, чужд, ибо будь иначе, через бескорыстие он пережил бы и чувство завершенности – а это когда ничего, в том числе и теории, уже не нужно.

Дискомфорт бытия, кстати сказать, никуда не уходит и от праведника. Это он, презрев свое страдание, от него уходит. И этот способ никак не подойдет эгоисту. Вот уж с чем он никогда не согласится, так это принять неизбывность мучительности своей жизни, ослабить или вовсе прекратить борьбу за улучшение ее условий. Принять свое страдание, чтобы ослабить его накал – это не вариант и в силу следующего обстоятельства. Действительное принятие страдания происходит тогда, когда становится безразлично, будет ли снижен/повышен его градус.

Бескорыстная душа уходит от страдания в силу того, что перестает от него бежать. Тема страдания, его присутствия или отсутствия, перестает быть для носителя такой души интересной. Ему все равно, страдает он или нет, во всяком случае, этот аспект не является особенно значимым. Стоит уточнить, что его перестает волновать не столько страдание, сколько тот, кто страдает; на него, а не на страдание человек широкой души, не замкнутый на себе, не разделяющий свое и чужое, перестает обращать внимание. Он теряет интерес прежде всего к страдальцу – не к какому-то постороннему, а к тому, с кем прежде был отождествлен, но кого увидел как скучного, ограниченного и обманывающегося, и который сразу вслед за тем, как к нему пропадает внимание, как рушится, другими словами, отождествленность, обращается в ничто.

Продолжать не имеет смысла не то что дальше: продолжать не имело смысла уже давно, едва ли не с самого начала, так как все это странные, совершенно лишние понимания и описания, которых не должно быть. Ведь, как, собственно, и показано, эгоисту они не помогут, а бескорыстному, потерявшему пределы – и не нужна никакая помощь, ибо и нет никого, когда есть бескорыстие, или, чуть по-другому, ибо ему, бескорыстному, ведома завершенность. Вот, кстати, еще одина причина, почему вышеизложенным наблюдениям никак не вывести из эгоизма к «широкодушию»: мотивировать можно к чему угодно, только не к беспредельному. К беспредельному (преодолению границ) невозможно никого привлечь, потому как получить с него никому ничего нельзя: кто и что есть, кроме беспредельного? К беспредельному некого мотивировать. Кого-то можно побуждать только к чему-то определенному.
Что толку от проделанной интеллектуальной и, как кажется, даже душевной работы? Кто ее производит и что им движет? Что достигается достигнутым пониманием? Ведь его нельзя осмыслить, его, собственно, нельзя понять. В руках у того, кто к нему пришел, а точнее, прорвался, пусто.

С какой позиции ведется наблюдение за эгоистом? С позиции бескорыстного? Но зачем это ему? Особенно с учетом того, что себялюбец превращен им в ничто? Кто может наблюдать за потерявшим интерес к самому себе? Он сам не будет, ибо он в завершенности (безграничности), то бишь его нет. Корыстолюбец же может вести только псевдонаблюдение, так как он бескорыстию чужд, то есть разделен с ним стеной. Да, и, опять же, тут не за кем наблюдать.

Похоже, имеется ненаблюдаемое. То, в наблюдении за чем нет никакой надобности; то, что не представляет собой события, происшествия, как не может быть событием вечное или бесконечное. К ненаблюдаемому следует отснети и собственное прекращение. Нельзя наблюдать за своим концом. В особенности, если тебя никогда и не было – а конец чего-либо, как правило, именно это обнаруживает (что окончившегося и не было вовсе).

Это ведь не наше дело. Это знание не привнести в нашу жизнь, как-то им распорядиться. Если, скажем, прекращение бегства от страдания, его «презревание» с нами случится, то случится, а если не случится, то не случится. К тому, чтобы это случилось, нам даже не подготовиться, ибо если это все-таки произойдет, здесь проявится действие совсем других сил, нежели мы. И даже если кто-то что-то знает про возможность презреть страдание, этот знаток все лишь «слышит звон, да не знает, где он», поскольку это не в его компетенции, поскольку «презреванию» подлежит и сам он тоже. Не предназначенное для понимания не понимается, даже если кто-то полагает, будто что-то понял.

Вот нам указано, что разотождествление с собой происходит в силу обнаружения не-целости беспокоящегося относительно хрупкости своего бытия существа. Пусть так. Но встает вопрос: «Ну, и что?»

Да, возможно все так и есть. И что это меняет? «Но ведь я молодец, что про это догадался!» Нет, не молодец. Ты жалок, ты убог, ты – неслучившееся преодоление эгоизма. Вот – все, что следует из твоих опытов.

Преодоление эгоизма возможно исключительно как опыт. Оно не имеет внешней, описательной стороны. Это акт, который не имеет пределов (чтобы их можно было перейти и оказаться снаружи), от которого нельзя абстрагироваться (отвлечься, выйти из него, встать над ним). Это дело, которое полностью вовлекает в себя делающего, оборачиваясь, таким образом, бескрайностью, не являющейся ничем, чтобы быть предметом выяснений и прочей аналитики. Это практика, не требующая теории, потому что практикуется здесь никто с ничем и ни в чем. Можно и так: преодоление эгоизма – это больше, чем практика, чтобы имело смысл подкрепить ее теоретическими выкладками. Это больше, чем один из аспектов, преодоление эгоизма – это все. Оно представляет собой актуализацию того, что есть в качестве всего, что есть, то есть нигде и не перед кем себя не проявляющего. Про единственное, что есть, и не скажешь, будто что-то есть; не скажешь не только вследствие того, что отсутствует самый смысл в выделениях и отличениях, но из-за того также, что даже не откроешь рот, ведь нет ни рта, ни лица, на котором он обычно располагается – нет того, кто мог бы что-то сказать в присутствии единственного, нет за неимением для него места, а, стало быть, и надобности в его наличии. Единственное не будет таковым, не будучи полнотой бытия.

Это не наша забота – как происходит преодоление эгоизма, потому как мы – это всегда именно те, кто преодолевается. Преодолевшего эгоизм то, как это произошло, не волнует вовсе, ибо, во-первых, что волнует беспредельного никто? В качестве «во-вторых», можно, к примеру, заметить, что всякое возвращение в состояние нормы, оптимальности совершенно органично – в нем нет ничего удивительного, ничего, что следовало бы как-то объяснять и выявлять. Для бескорыстного человека нет других вариантов, кроме как быть бескорыстным. То, что он именно таков, есть норма, то есть то, что не вызывает настороженности – вопросов и сомнений. «А почему это я нормален?» – нет оснований для такого вопроса. Как нет оснований и для вопроса: «А почему это я пришел в норму?» Ведь разве может быть иначе? Приходить в норму нормально, естественно.

Заинтересоваться вопросами, подобными тому, как происходит преодоление эгоизма – все равно что, заработав миллион, искать оброненную копейку. Или как искать встречи с человеком, которого давным-давно и безвозвратно разлюбил. В преодолении эгоизма важно само преодоление эгоизма. И все.

А я все-таки молодец, ибо умею, возможно даже неплохо или хотя бы сносно, строить построению, казалось бы, не подлежащее, ах, горе мне, горе. Ведь по той самой причине я о преодолении эгоизма рассуждаю, что мне оно не грозит, не грозит настолько, что это просто проклятие. Впрочем, сетую по поводу того, что нахожусь под проклятием, я лишь понарошку, ломаю комедию, или – как там было сказано? – устраиваю цирк перед самим собой.

«Неслучившееся преодоление эгоизма» все сообщает и сообщает информацию, собирая ее там, где собирать нечего, не о чем и некому. Сообщает информацию, которая неважна, когда приходишь в норму. Сообщает инфрмацию, которая кажется важной, лишь пока ненормален…