Два недоразумения

Я собирался меняться несколько раз. И даже обращался к знающим людям. Польщенный, что к нему пришли за советом, один из таких знатоков погрузился в задумчивость, значительная протяженность которой призвана была свидетельствовать о глубине прозвучавшей по ее окончании рекомендации: «А съезди-ка в N-ское. Так есть возвышенность, с которой открывается картина соединения двух рек, зрелище величественное, очищающее. Сядь там на пенек и сиди до глубокой ночи. Можно повторить и на следующий день. Сиди и впитывай в себя то, что видишь. Эта панорама, это вид – он тебе обязательно поможет. Он очень хорошо действует в таких случаях. Отличное средство освободиться от себя прежнего и открыться новому».

Другой мудрый человек долго перебирал тома своей обширной библиотеки. Я сидел и ждал в полумраке, с каждой минутой убеждаясь, что пришел не зря, что заветное изменение, перспектива стать лучше, чище, спокойнее и честнее уже близко, что я уже на пороге перемен – причем не внешних, а внутренних. «Ага, вот она! – раздался, наконец, голос хозяина библиотеки. Он зашелестел страницами. – Вот что тебе нужно. Эта книга действительно меняет. Она уже изменила многих. Она даст тебе то, в чем ты нуждаешься. Она подарит тебе верный шанс достичь своей цели. Ты получишь от нее даже больше, чем ожидаешь. Она выведет тебя на новую ступень. Она откроет для тебя новый мир».

Запыленный фолиант оказался в моих руках. Я чихнул… Все, что было потом, неважно. Ведь, разумеется, полученные советы меня не изменили.

Сказано «разумеется», поскольку все, что тем или иным образом нам помогает, все, что нам что-то дает, никогда не будет тем, что нас изменит. В самом деле, предположим, у меня есть много разных полезных вещей, да и людей тоже. Скажем, пылесос помогает бороться с пылью, машина позволяет быстро перемещаться по городу. Они и многое другое – мои слуги, они созданы, чтобы мне угождать. Так вот. То, что мне угождает, никогда меня не изменит. Меня меняет то, над чем я не властен, что создано вовсе не для моей услады. Меня меняет то, что прерывает мои развлечения, равно как и привычные заботы о собственном благополучии. Меня меняет то, чего я не заказывал, чего не хотел, что обрушивается на меня внезапно, как гром среди ясного неба. Наконец, то, что меня меняет – оно никоим образом не подо мной, не ниже меня, как находятся в подчиненном мне положении, то есть ступенькой ниже, мои слуги. То, что меня меняет, всегда меня превосходит. Причем речь идет о более, нежели я, значимом и существенном не по каким-то внешним меркам, а на самом деле, по правде, с которой нельзя не почувствовать свою общность. А то, что меняет меня совсем, полностью, является даже не просто занимающим более высокий уровень, но занимающим собой все, абсолютно все. 

Сказанное только что, по сути, не нуждается в аргументации. Это должно быть очевидным без сколько-нибудь дополнительной помощи. Говоря иначе, если это не очевидно без дополнительной помощи, то и дополнительная помощь уже не поможет. Поэтому продолжать – значит, как обычно, умножать лишнее. Однако продолжим.

Все, что от меня зависит, никогда меня не изменит, потому что я им командую. Здесь стоит сперва разобраться с тем, а что же, собственно, представляет собой изменение. Изменение – это открытие для себя того, о чем я нынешний не имею никакого представления. Из сказанного очевидно, что сам я себя изменить не в силах – мне не привести себя к тому, о чем я ничего не знаю. И если процесс изменения контролируется мной, находится в моих руках, он с неизбежностью будет представлять собой видимость. А если на изменение меня претендует то, что от меня зависит, то, командуя им, я руковожу и процессом изменения, которым, выходит, и не пахнет.

В общем, для изменения требуется то, что меня превосходит, мне не подчиняется и, в частности, передо мной не лебезит. В самом деле, все, что можно застать в позе прислуги, все, что обещает помочь, угодить, облегчить мне жизнь, по определению не относится к числу того, что меня больше, выше, значимее и существеннее. «Заинтересуйся мной, не прогадаешь». Все, что просит о чем-то подобном, – ниже, а не выше тебя.

Точно таким же образом, все, что мне подсовывается под тем предлогом, что, дескать, это многое тебе даст, это поможет тебе в решении твоей проблемы, это хорошее средство при таких-то и таких-то затруднениях – является ничтожным с точки зрения способности произвести трансформацию. Превосходящее меня и, следовательно, способное меня изменить, никогда не будет преподано в качестве решения моей проблемы. И спорить с этим ну просто бесполезно.

Заглянем в книжный магазин. Можно подойти к любой из полок, взять в руки первую же попавшуюся книгу и, даже не заглядывая внутрь, уделить толику внимания ее обложке. Можно взять любую книгу на соседней полке и проделать с ней то же самое. Продолжая таким образом, можно перебрать с дюжину изданий самого разного направления. Как правило, прямо на  обложке будут содержаться призывы, исходящие, надо понимать, от имени издателя: «Эта книга отвлечет вас от повседневной суеты!» «Эта книга поможет вам разобраться в себе!» «Эта книга доставит вам много приятных мгновений!» «Эта книга откроет для вас много нового!» «Эта книга обогатит ваш внутренний мир!» «Благодаря этой книге вы укрепите свое положение!» И так далее. Наконец, наверняка можно будет встретить и такую надпись: «Эта книга навсегда имеет вашу жизнь». Что, конечно же, ложь. Просто есть категория людей, которые верят, будто хотят измениться, и издатель с автором не считают разумным не заработать на них. Итак, перед нами ряд книг, подающих себя или подаваемых кем-то в качестве того, что может нам пригодиться, послужить, помочь. Стало быть, все они поспособствуют нам заодно и в том, чтобы, на всем протяжении их чтения, мы сохранились такими же, каковы мы есть на начало столь приятной процедуры.

Кстати, да. Помимо того, что ниже, и что выше, есть еще равное мне. Ему, увы, тоже меня не изменить. Во-первых, равное мне не имеет права что-либо надо мной делать, как-то: меня поучать, воспитывать, ломать, судить, испытывать, проверять и подталкивать. Во-вторых, равное мне – оно такое же, как и я, то есть также ничего не знает о том, в приобщении к чему, собственно, и будет состоять мое изменение. 

Впрочем, нужно признаться в том, что создана некоторая двусмысленность. С одной стороны, утверждается, что все, что нам служит, в частности, помогает нам в утолении наших потребностей, нас не меняет. С другой, не отрицается, что все-таки нас что-то меняет. А стало быть, меняя, удовлетворяет потребность в изменении. Двусмысленность разрешается тем, что потребность в изменении – выдумка и блажь, форма самообмана. То, что нас меняет – не решает никаких наших проблем. Это буквально-таки железный закон. То, что нас меняет – нам не нужно, в известном смысле, мы меняемся не для себя, а ради него. Изменение есть акт бескорыстия, акт самоотдачи. Мы ничего от него получаем. Более того, мы вообще уходим, заменяясь кем-то другим, а если случившиеся изменение является именно таким, о каком только и стоит говорить, то мы заменяемся не на кого-то другого, а на никого, на никто. Но об этом – чуть позже.

Чтобы измениться, я должен пройти переплавку, я должен прекратиться как одно и появиться как другое. Ничему из числа того, что мне прислуживает и угождает, что ниже меня или равно мне, такое не под силу. Меня прекращает то, что более реально, более правдиво, чем я. А, кстати, что реальнее фрагмента? Только целое. Меня прекращает то, наряду с чем мне не сохраниться, не остаться – а уж точно не сохраниться и не остаться по отношению к тому, что не имеет краев. Оно должно занять мое место, любое место, куда я мог бы перебежать, а потому, по идее, оно должно вообще быть бескрайним.

И вот почему ни про кого нельзя сказать, что он хочет измениться. Вот почему можно говорить о том, что он лишь верит, будто хочет измениться. Раз я ничего не знаю о том, что будет после изменения, всякое поползновение меня изменить я буду рассматривать как поползновение на самое меня, на мою жизнь. Каждый, всякая тварь сопротивляется своему изменению изо всех сил. В том числе и те, кто кричат, будто хотят измениться. И чтобы сломить такое сопротивление, требуется мало того что большая, превосходящая тебя сила – требуется, опять же, бесконечность, которая просто не оставит пяди земли для возможности вести оттуда сопротивление.

Собственно, ситуация, которая действительно является ситуацией, когда человек меняется, всего одна – вдруг, ни с того, ни с сего, в твоей жизни, в которой прежде было только служащее тебе, появляется такое, по отношению к чему уже ты добровольно становишься в подчиненное положение; лучше сказать, появляется такое, по отношению к чему ты вовсе прекращаешься, потому что оно, в силу своей беспредельности, вбирает в себя даже не тебя, а то место, которое, как ты ошибочно думал, занимал ты.

Всякое изменение есть только тогда изменение, когда оно есть избавление от эгоизма. Человек меняется лишь в той степени, в какой перестает быть зацикленным на себе существом. И это полностью перекликается с уже высказанным соображением, что по-настоящему меня меняет только бесконечность – в момент испытывания на себе ее влияния за себя довольно-таки проблематично держаться, ибо никакого «себя» в присутствии бесконечного просто-напросто нет.

Вряд ли можно рассуждать о том, что тебя меняет, в том контексте, что оно, мол, что-то тебе дает. Скорее, уж отнимает. Да так, что мало не покажется. Оно забирает всего тебя, присваивает тебя себе, отменяет тебя, отменяет все, что было до его появления – до появления в твоей жизни того, что тебя изменило. По сути, то, что тебя меняет, и есть то,  что появляется на твоем месте вместо тебя; то, что появляется после изменения вместо того, кто был прежде. То, что тебя меняет – меняет тебя на себя.

Оно ничего тебе не дало и ничем тебе не помогло – и именно потому ты изменился. Ты изменился благодаря  тому, с чего тебе даже в голову не пришло что-то получить.

Красота, от которой что-то ждешь, уже не воспринимается тобой как красота. И в обоих случаях она тебе ничего не дает: ни тогда, когда ты видишь в ней средство, ни тогда, когда ты видишь ее как целое, занимающее собой все. Правда, во втором случае с тобой происходит трансформация, однако коль скоро она состоит в том, что ты исчезаешь, уступая красоте свое место, нельзя говорить, будто кто-то от нее, красоты, что-то получил.

В свою очередь, и книга никогда не откроет для тебя новый мир, потому как а) либо будет посредственной; б) либо будет настоящей, то есть такой, которая тебя упразднит, чтобы что-то для тебя открывать. Как новое вино не влить в старые мехи, так и книга, которая действительно меняет, открывает новый мир тому, кого тоже не было прежде, кто появляется вместе с ним, с этим новым миром, кто составляет с ним неразделимое одно, и в этом смысле «открывает» следует взять в кавычки. Кто лишь полагает, будто хочет измениться, тот неизбежно видит в изменении нечто, чем и он, еще не изменившийся, сможет полакомиться, к чему и он, прежний, будет сопричастен. Чтобы изменение произошло, желающего измениться следует пристрелить первым.

Мало воспроизвести банальность, вроде той, что новое не появится, пока не упразднится прежнее. В нашем, человеческом случае все еще более усугублено. Коль скоро изменение человека возможно только в виде освобождения от эгоизма, то некто меняется лишь  той мере, в какой он все меньше выступает в качестве «я». Взглянем на желающего измениться. Вот он строит планы, ставит задачи, очерчивает цели, формирует намерения – намерения что-то заполучить. Однако изменение как избавление от «я» всегда будет ничем иным как прекращением именно его – того, кто строит планы и очерчивает цели; того, кто желает и стремится к обладанию.  В этом смысле желающий измениться понятия не имеет, чего хочет. Ибо именно он как влекомый желанием что-то себе урвать хищник – сердцевина эгоистической машины, тот самый двигатель, оставление коего без топлива и составляет суть всякого реального изменения.

Да, возможно, кто-то, проведший часы в созерцании обширной картины слияния двух рек, вернулся назад другим человеком. А кто-то, прочитав рекомендованную мне книгу, был потрясен до самых своих основ. Но у этих гипотетических существ не было предварительного отношения к книге или картине, как к средству, как к тому, от чего что-то получают, к ним не шли специально и по указке. Ведь когда идешь к чему-то целенаправленно, то, стало бы, имеешь о нем представление, а, следовательно, идешь к чему-то, а не ко всему (представление может быть только о чем-то конкретном). А что-то, то есть имеющее пределы, не меняет, меняет только беспредельное. Я же, пришедшей к красоте, чтобы она мне помогла, смотрел во все глаза, но видел что угодно, только не красоту.

Да, красота подчас имеет такую силу, что, даже обратившись к ней как за инструментом, вдруг забываешь, что еще минуту назад намеревался что-то заполучить. Но этот вариант не относится к числу рассматриваемых здесь. Здесь рассматриваются случаи, когда воспринимают как инструмент то, что таковым не является, да при этом еще и надеются, что, будучи воспринимаемым как инструмент, оно даст тот же эффект, какой дает, только воспринимаясь как существующее само по себе, безотносительно кому и чему бы то ни было.

«Даст тот же эффект», - ну я хорош! Говорю о существующем безотносительно кому бы то ни было, и тут же, его же рассматриваю как дающего некий эффект – какую-то пользу вовне! Впрочем, я уже на пути к саморазоблачению, так что оно неминуемо произойдет, и совсем скоро. 

Когда мне было предложено пойти посмотреть на красивый пейзаж, равно как и почитать книгу, и первый, и последняя были представлены мне как предполагающие меня в качестве своего пользователя – зрителя или читателя. Я шел к высокому берегу, как к месту, предназначенному для меня, как идут к креслу в зрительном зале, обозначенному на купленном билете. Однако человек меняется, лишь когда становится свидетелем того, что вообще не предполагает никакого своего свидетеля. Он меняется, упраздняясь, освобождая место тому, что есть само по себе, как не имеющему пределов. Не допускающее ничего и никого вовне представляет собой целое или бескрайность, одно присутствие которой уже есть полная трансформация того, кто этому присутствию... язык заставляет продолжить «стал свидетелем», но тут уже другое. Трансформация, впрочем, особого рода – трансформация в виде отмены.

Созерцание панорамы слияния двух рек могло бы стать созерцанием огромного, по сути, бескрайнего мира, которому не причинить вреда и которого, следовательно, не сбить с состояния покоя, который стоит себе, что бы ни происходило – если картина, открывающаяся с возвышенности, и не является таким миром, то его символизирует. Оно могло бы стать созерцанием, которое уже и не созерцание вовсе: все, что есть (происходит), когда есть бескрайний мир – это его бытие и только. Однако как пославший меня на высокий берег, так и я, отправившийся к нему, видели в этом мире средство, а средством всегда является нечто отнюдь не бескрайнее – ограниченное, являющееся частью, кусочком. Мы оба вели себя как дураки, и в наше оправдание сказать можно лишь то, что умным в данном ситуации будет тот, кто – никто. 

В целях развития темы можно разобраться с возможным возражением. А для начала, его, разумеется, воспроизвести. «Рекомендуя тебе книгу, мудрый человек, к которому ты пришел, мог притвориться, соврать, будто она является тем, что может тебе помочь, а, на самом деле, знал, что предлагает тебе нечто, тебя превосходящее, и потому способное сделать тебя чутче, добрее, свободнее и благороднее – каким он хотел бы тебя видеть из самых бескорыстных соображений». 

Если следовать логике этого возражения, хозяин библиотеки знал, что предлагаемая им книга есть никакое не средств, а полноценная бесконечность, и решил сориентировать эту бесконечность на мою трансформацию. Если так, то, во-первых, он все же видел в ней средство, то бишь не видел в ней бесконечности. На самом деле, то, что бесконечность кого-то там трансформирует – это столь пустяковый и побочный момент, что должен почти полностью загораживаться тем, что в бесконечности является главным, первостепенным. Кто видит в бесконечности бесконечность, тот видит в ней именно главное, а не второстепенное. Бесконечность, рассматриваемая с точки зрения ее влияния на кого- или что-либо, не рассматривается как бесконечность. Во-вторых, впору задаться вопросом: а могут ли при бесконечности находиться некие лица, насылающие ее туда-сюда? Ответ, впрочем, очевиден, – никто ни в каких распорядителях при бесконечности не состоит и состоять не может.

Последний из возможных вариантов, делающих возражение резонным, выглядит так: это ничто иное как сама бесконечность, проникнув в хозяина библиотеки, передала мне его руками книгу-себя. Однако стоит ли бесконечности (как единственному, что меняет), кого-либо менять, даже из самых благородных побуждений? Похоже, что нет. И причина тому проста до крайности: а разве есть что-то и кто-то еще, когда есть бесконечное? Опять же, бесконечность, направляющая саму себя на чью-либо трансформацию точно так же, в таком случае, не видела бы в себе бесконечность. Итак, некуда больше укрыться от признания – предположения о каком бы то ни было влиянии бесконечности на что бы то ни было есть несусветная ересь. Да, ничто ограниченное не в состоянии тебя изменить, тем более – упразднить. Проблема, однако, в том, что бесконечное тоже тебя не упраздняет, ибо как упразднить того, кого уже нет? А тебя уже нет, когда есть бесконечное. То, что бесконечность кого-то меняет – чистой воды миф. Как и то, что она кого-то там заменяет собой. И обнаружение сего – верный знак того, что пора закругляться, потому что дальше точно будет только хуже.

Красота или великая книга (т.е. родившаяся как результат внимания истине), рассматриваемые как средства решения тех или иных проблем; красота или великая книга, полагаемые в качестве того, от чего можно что-то взять; красота или великая книга, к которым идут целенаправленно, которых ожидают, которые запланированы и, стало быть, определены, локализованы и занимают в мире лишь одно из мест… посоветовать обратиться к ним может лишь тот, кто, похоже, не восприимчив ни к красоте, ни к истине, тот, чей страх столь силен, что его уже не вытащить из себя ничем. И они всегда находят друг друга, эти два недоразумения – желающий измениться и тот, кто на изменение просто-напросто не способен, судя по той ловкости, с какой он фиксирует нефиксируемое и загоняет в пределы не имеющее их в принципе – красоту или целое.