Загадочная несоразмерность

Одно из самых поразительных открытий, которое я, впрочем, совершил отнюдь не как действующее лицо, настойчиво прорывающееся к новому, а как тот, кому жизнь преподносит свои уроки, не спрашивая, имеется ли в них заинтересованность, связано с мечтами и их воплощением. А, кстати сказать, все наши мечты подразделяются всего на два вида: мы хотим либо нечто заполучить, либо, напротив, от чего-то избавиться. Так вот, для меня было настоящим открытием обнаружить, сколь ничтожно мало дает исполнение желаемого по сравнению с ожидаемым эффектом. Вернее, в сравнении даже не с ожидаемым эффектом, а с той интенсивностью, которая отличала мечту, покуда еще не реализованную. 

Говоря проще, я, как правило, весьма сильно и длительно хочу что-то приобрести или чего-то лишиться, вкладываю в это желание почти всего себя, однако как только мечта воплощается в жизнь, удовлетворение от сего факта неизбежно оказывается скупым, бледным и скоротечным.

Да, что я. Взять Василия. Однажды перед ним замаячила реальная перспектива попасть в тюрьму. На год-два, но все-таки в тюрьму. Как же он возжелал, чтобы этого не случилось! Опасность оказаться за решеткой была невелика, но была. В принципе, чаша сия должна была миновать. Но если пара обстоятельств сложилась бы неудачно, то ее пришлось бы испить. «Лишь бы повезло!» - буквально молил он, взращивая эту мечту до невероятных размеров. И мечта сбылась. Тюрьмы не будет. Вольная жизнь продолжается. И что бы вы думали? В тот же вечер Василий сидел, грустный и понурый, каким, впрочем, и был обычно, с недовольной гримасой встречая взглядом подаваемые на стол блюда ужина. Ну, понятно, что это его привычное состояние. Но ради такого случая, когда оправдалась столь большая надежда, разве нельзя было от души порадоваться? Пускай всего вечерок…

Испытал ли он хотя бы облегчение? Вроде, да, но спроси его, сколько длилась его эмоция, и Василий растерянно пожал бы плечами. Действительно, кажется, мелькнула радость, но когда она исчезла? В тот же самый момент?

Случись так, что Василий все-таки загремел бы за решетку, на ближайшие год-два он заимел бы поистине великую мечту. Дожить до освобождения, выйти, наконец, на свободу. Он думал бы об этом каждый час, предвкушая вожделенный миг, мечтая о том, как это будет здорово, какое это будет гигантское, необъятное счастье – снова оказаться вольным человеком.  Но вечером того же самого дня, когда его, наконец, выпустят, мы застанем Василия с понурым, безразличным лицом, вяленько принимающим тарелку с праздничной – по случаю освобождения – закуской.

Но, Бог с ним, с Васей. Вот вчера, вернувшись домой, я хлопнул себя по карманам куртки, по карманам штанов – нет телефона. Потерял! Как же горько мне стало! Так горько, словно когда телефон у меня был, это было совершенно особое, волшебное, удивительное время моей жизни, а теперь все, оно кончилось. Я так и сел, потерянный, побледневший. Ах, да вот же он – в кармане надетого под курткой свитера! Ну и ладно, какие, говоришь, сегодняшний день принес проблемы?

Мечты сбываются, но лучше – не становится. Между не-обладанием каким-либо благом и обладанием им – разница почти незаметна. Так зачем было проявлять столько рвения? Зачем так вожделеть, так лелеять мечту? Зачем столь пылко стремиться к скучной, в общем-то, жизни? Блага – они ведь дают чисто внешние улучшения, а чувство безопасности – оно ведь так связано с чувством тревоги, что им реально трудно наслаждаться. Но мы страдаем из-за отсутствия какого-то блага, словно его наличие улучшает жизнь в корне, и мы так жаждем безопасности, будто она и есть счастье. Зачем? Отчего?

Получив желаемое или его добившись, я каждый раз реагирую так, как будто приобретенное не является такой уж большой ценностью, а потерянное – такой уж большой бедой, каковой она должна была быть, если исходить из силы желания.

Впору подсказать утешение всякому, полагающему, что его положение тягостно и невыносимо: «Вот, старина, ты страдаешь из-за наличия пут, мешающих двигаться в полную силу, однако, дружище, возможно, ты станешь терзаться несколько меньше, если будешь знать наверняка, сколь малым будет облегчение, испытанное тобой, когда твои путы падут». Ах, если б он только знал заранее – всякий, страстно желающий приобрести то или иное благо или избавиться от той или иной беды – сколь мало, в действительности, даст ему воплощение его мечты! Он бы, верно, не так мучился от отсутствия у него такой-то ценности (или наличия такой-то гадости), не погружался бы в свое стремление изменить сложившееся положение столь масштабно.

Впрочем, советы не помогут, поскольку здесь мы имеем дело не только с самими с собой, но и с тем, что на советы не реагирует. Ведь даже зная, что обладание предметом моей мечты вовсе не является тем, что мне крайне необходимо, я продолжаю мечтать как бы помимо своего разума и своей воли. В каждый момент своего существования я не принимаю то, что есть сейчас, жду и хочу изменений. И если вдруг, по милости Божией, я получу то, чего мне, как я думаю, не хватает, или избавлюсь от того, что, как я полагаю, мне мешает, если произойдет то, чего я желал целый год или даже два, три года и то все пять лет, то уже на следующий день после воплощения мечты на моем лице будет выражение скуки. Словно это не я всего два дня назад буквально горел желанием. Словно я не для себя приобретал или избавлялся. Словно я помог что-то приобрести или от чего-то избавиться кому-то другому, причем не получив за это мзду и даже не испытав морального удовлетворения, радости за того, кому помог, как это бывает при проявлениях бескорыстия. Нет, все иначе. Я выполнил работу и после вернулся к своей жизни, причем так, словно ничего не было. Как будто в меня что-то вселилось, воспользовалось мной, а потом из меня вышло. Как будто я ничего (хорошего) не получил и ни от чего (плохого) не избавился.

«О, ты, говорят, купил новую машину?! Долго копить пришлось, работать без выходных? Где же она? Пойдем, покажешь!» «Во дворе. Но только, я, пожалуй, останусь, чайку попью. Сходите без меня». И это – не просто усталость, не просто истощение после проделанного большого пути, пусть и увенчавшегося успехом.

Несоразмерность интенсивности желания и вяленькой реакции на его исполнение наводит на мысль о том, что, желая, я нахожусь под какими-то чарами, веря в нечто как в крайне нужное, хотя, по правде сказать, оно если и нужное, то в весьма скромной степени. Однако дело, конечно, не в черной магии, а в том, что у нас есть весьма специфический помощник.

Итак, почему радость, вызванная сбыванием мечты, поразительно асимметрична интенсивности мечтания и томительного предвкушения ее исполнения, причем асимметрия эта такова, что ожидания от воплощения мечты велики, а результаты ничтожны? Потому что здесь в дело вмешивается природа. Именно ей мы обязаны страстностью наших мечтаний и желаний. 

Мы ведь нужны не только сами себе. Будь так, мы бы сами себя создавали, были бы своими собственными создателями. Но нас создали не мы сами, а, назовем это так, природа. И у нее на нас тоже есть виды, пусть и похожие на те, что мы имеем на самих себя. К тому же, она не очень доверяет нашей сознательности, не очень-то верит, что, даже решая свои проблемы, мы будет действовать разумно и с достаточной энергией. И потому она нас подхлестывает. В определенных случаях она, чтобы, скажем так, подстраховаться, дает тому или иному человеку хорошенького пинка. А то вдруг он сам не скомандует себе побежать с нужной скоростью. Да, цель и у нее и у нас, казалось бы, общая – наше выживание. Однако ради достижения этой цели у нее больше ресурсов, чем у нас, и она частенько вмешивается, приходя к нам на подмогу, причем совершенно без нашего ведома, не по нашей просьбе и без предварительного предложения помощи. 

В частности, природа сделала так, чтобы чувство нехватки какого-либо блага находилось на зашкаливающем уровне – буквально сводило бы нас с ума. А чтобы мы побыстрее оттуда бежали или активней искали бы выход, природа несколько «задрала» интенсивность мучения в связи с пребыванием в не самых благоприятных для нас местах. Другими словами, страстность наших мечтаний и та энергия, с какой мы отдаемся своим желаниям, довольно-таки искусственны. То, что мы столь мощно вкладываемся в жажду заполучить то или иное благо, не соответствует объективному положению вещей. Это природа нам удружила. И лично я взял бы это слово в кавычки. Удружила, нечего сказать.

Получается ведь странная штука. Вроде бы это мы стремимся к выживанию, но, в то же время, для решения этой задачи нас использует природа. Заботясь о себе, мы словно марионетки в ее руках. Да, мы хотим жить, но нас еще к этому и понукают. И когда мы, казалось бы, только что выручили себя из беды, нами овладевает апатия. Нам почти все равно. Как все равно рабу, которого от рассвета до заката гоняли туда-сюда и которому никто не объяснил, что, собственно, он делал, для каких таких целей. И он так замотан, что ему и не нужны никакие объяснения. Дали миску с баландой, а все остальное – пропади оно пропадом. Чай заваривается – вот это дело, а новая машина за окном – да, черт с ней!

Да, казалось бы, машина принадлежит мне, а не природе, я – ее безраздельный владелец, так что если я и использован, то себе же во благо. Так что природу можно даже поблагодарить… Но за что? За то, что она внушила мне необходимость этой машины, а после, заставив ради нее отрезать кусок своей довольно-таки недолгой жизни, всучила мне ее, позволив испытать более или менее положительные эмоции в самом скупом формате, потому как будь этот формат щедрее, меньше места осталось бы для тревог и страхов, для желаний и грез? Нет, не себе я покупал машину, и бумажка, подтверждающая мое на нее право собственности, лишь насмешка, знак особого вероломства, жертвой которого, впрочем, не такой уж невинной, ведь на зов природы отзывается во мне ее же, природы, частица, я пал. 

Вполне можно прожить без того, другого, третьего. Но если это хоть в какой-то степени – блага, нам не оставляют выбора. Мы начинаем стремиться к ним так, словно без них – не прожить. И это не мы так решаем, это подсуетилась природа, сделав так, что в желаемом мы всегда видим большее, чем оно есть. На всякий случай. Для нашего же блага. Чтобы были более мотивированными на активность. Чтобы легче преодолевали лень. Чтобы наша энергия собиралась в кулак. Чтобы мы эффективнее добывали себе то, что улучшает наше положение и нашу безопасность. И мы бежим. Заботливой нашей матерью превращенные в идиотов.

Природа полагает, что не время рассуждать и медлить, когда нужно бороться за жизнь, когда есть возможность сделать свое положение прочнее и устойчивее. Охваченные желаниями и устремленные к благам – какими-то другими мы быть не должны. Она гипертрофировала жажду благ и неприятие недостатков, она создала мобилизующий механизм по имени «желание», которое завладевает нами так быстро и властно, что мы этого даже не замечаем, которое таково, что возможность нашего ему неподчинения сведена к минимуму.

Не будь этого встроенного механизма, не будь мучительность пребывания в нужде и недостатке навязанной извне, не страдай мы столь неадекватно в связи с недоступностью тех или иных благ, мы, наверное, были бы более спокойны, расслабленны, мягки; более чутки, внимательны, восприимчивы; более открыты, доверчивы, добры и терпимы. Пусть ленивее, но зато живее. 

Эх, природа! А ведь не любишь ты нас. Да, конечно, ты обеспокоена тем, чтобы мы были сыты, чтобы у нас был кров, чтобы мы жили до старости. Но ведь так заботятся именно что об уже упоминавшемся рабе, или о престарелой бабушке, к которой уже не испытывают никаких чувств, но поддерживают в ней жизнь во имя долга. Тот, кого любишь, мало, чтобы был сыт и одет; любящему важно также, что у любимого на душе – что его интересует, радует или печалит, каковы его взгляды, по поводу чего его переживания. А вот природе все это совершенно безразлично. Более того, с ее точки зрения, лучше, чтобы этого в нас – интересов, переживаний, вообще внутренней жизни – не было вовсе. Ничего такого в нас и нет, пока мы бежим, подгоняемые ее пинками, за очередным благами. 

Точнее сказать, природу ничуть не трогает тот факт, что содержание нашей внутренней жизни составляют скука и апатия, которых нет лишь тогда, когда в нас запущен механизм желания, представляющий собой ничто иное как стремление к иллюзии. Она довольно немилосердно обрекает нас на унылое существование, перемежаемое ее пинками, в соответствии с которыми мы, словно в безумии, видим в пусть более комфортном, однако столь же унылом существовании поистине райское блаженство, о котором нельзя не мечтать, в то время как ни с одним запертым в себе существом даже самая простая радость или хотя бы самый элементарный покой несовместим в принципе.

Природе важно, чтобы мы выжили. И только. И здесь, стимулируя нас на максимальное обеспечение своей безопасности, она вступает в противоречие с элементарным здравым смыслом. Ведь всех богатств все равно не заполучишь. Куда осмысленнее, к слову сказать, вообще примириться с ситуацией отсутствия того или иного блага или присутствия того или иного недостатка. Впрочем, довольствие тем, что имеешь, это еще ладно. Сдержанность – это еще куда ни шло, если она сулит долгосрочные перспективы. Это еще не бунт против природы. Но вот добровольно понести убытки, вплоть до невосполнимых, вместо того, чтобы извлечь прибыль... Но умерить собственные аппетиты и пойти на самоограничение без какого-либо прицела, хотя бы дальнего… Но не просто пожертвовать любыми благами, а пренебречь и их обладателем – собой… 

Мы можем пойти на столь безумные меры в тех случаях, когда за скучностью наших жизней видим скучность нас самих и перестаем за себя цепляться, открываясь для действительно интересного. Мы можем пойти на столь безумные меры, когда встречаем то, что важнее нас. Важнее не по мнению каких-то влиятельных лиц, навязывающих нам свою волю, а на самом деле, то есть так, что мы сами с этим не сможем не согласиться, если увидим все, как есть, как нельзя не согласиться с правдой. Когда встречаем то, что важнее нас, будучи важным самим по себе. Собственно, потому пинки от природы и следуют один за другим, провоцируя в нас мечты и желания, чтобы подобного рода встреч не возникало.