Мой ответ практиканту

Мы знали его не больше месяца. Практиканта, который вел у нас уроки вместо пожилой толстой учительницы. Нам он понравился сразу, хотя, конечно, говорить за всех меня никто не уполномочивал. Лично я с него глаз не сводил, жадно ловил каждое его слово, потому как слова все были новые, свежие и намекающие на что-то таинственное, притягательное.

Вот, например, однажды он рассказывал нам о том, как все живое ведет борьбу за выживание, а закончил так: «Но знаете, выживание – это ведь еще не все». Я буквально оказался загипнотизированным этими словами. «Еще не все». Еще не все, то есть имеется что-то еще, по-видимому, более значительное и прекрасное. Таинственный мир, про который пока еще ничего не знаю, но, хочется верить, так будет не всегда.

По окончании какого-то внеклассного мероприятия мы, помнится, окружили его стайкой, что-то выспрашивали, и он не жадничал – рассказывал, жестикулируя и улыбаясь, с горящими, счастливыми глазами. Я ждал своего часа, и, казалось, напрасно. Но вот мои сверстники разбежались, и пока учитель надевал плащ, чтобы тоже уйти, я успел-таки задать ему свой вопрос. «Про выживание расскажите. То есть про то, что оно – это еще не все». «А?» - спросил он непонимающе, потом рассмеялся, вспомнив. «Да, это еще не все. Есть и кое-что поважнее». «А что?» - спросил я, с замиранием сердца предчувствуя, что сейчас услышу заветное. «Как что? Ну, например, - он задумался. – Любовь, например. Хотя… тебе про это пока рано. Ну, тогда дружба. Да, дружба! Вот что важнее выживания – дружба».

Я был полностью удовлетворен. У меня не было других вопросов. Я и так сразу, в один миг узнал слишком большое. Под впечатлением его слов я отправился домой словно в экстазе.

Через несколько дней я решил, что надо больше дружить с ребятами, с которыми я проводил свободное время. Я стал говорить с ними о дружбе, стал говорить о дружбе с родителями. Однажды я даже спросил у своего одноклассника, с которым вместе шли домой после школы: «Мы ведь друзья, да?» «Да», - отозвался он рассеянно. «А ты знаешь, что дружба важнее выживания?» - спросил я вновь. Он вопросительно на меня посмотрел и заговорил о чем-то другом.

При слове «дружба» в моем сознании возникало нечто, окруженное сиянием алмазов. Впрочем, после исчезновения практиканта из нашей школьной жизни, мое внимание переключилось на другие темы.

Правда, проводя последний урок, он вновь сказал нечто, запавшее в мой ум. «Важно, чтобы в течение своей жизни ты послужил чему-то вечному», - произнес он, и в этот момент я готов был его боготворить. Ибо эти слова тоже приоткрыли передо мной дверь в невиданный мир чего-то необыкновенного и возвышенного. Я часто потом представлял себе это вечное – там тоже было мерцание искр света в полутьме, какой-то интимной и торжественной одновременно.

Однако довольно реминисценций. Потому что если взять и вынуть из моей, а равно и учителя-практиканта жизней все минуты и часы, когда мы произносили подобные вышеприведенным слова, либо слушали их, начиная об этом думать; взять и подобно хирургу, удаляющему опухоль, решительно и хладнокровно вырезать все эти размышления о дружбе, о вечном и тому подобном, то потеря была бы нулевой. Конечно, не стоит винить этого молодого человека в том, что именно он сделал меня уродом – я стал бы им рано или поздно в силу предрасположенности, однако почему не отметить, что был он пустышкой, обыкновенной пустышкой?

«Дружба важнее выживания». Что это, казалось бы, как не мудрость, открывающаяся особым образом, свидетельствующая о том, что высказавшему ее человеку ведомо многое, ибо и испытал он немало? Однако чтобы воздать должное превосходству дружбы, в которой состоишь, над обеспечением безопасного существования, необходимо оказаться от дружбы в стороне, оттуда на нее взирая. То есть из нее выйти. Но как только из нее вышел, она прекратилась.

Кто-то уже готов согласиться с тем, что нельзя быть наблюдателем дружбы, в которой состоишь сам, но ведь можно наблюдать чужое единство – например, двух друзей, с которыми сам не дружишь. Однако чужого единства не бывает – разделенное с тобой является тем, что есть, когда единства нет. Свое, чужое – все это от лукавого. Что же это за единство такое, если по отношению к нему возможно оставаться отдельным, если в него не вобран? Все, что оставляет снаружи, что позволяет прохлаждаться в сторонке – не единство. Единство, вобравшее в себя не все, является ущербным – не единством вовсе.

Ах да, мы же не просто о единстве – о дружбе. И о такой ситуации, когда единство образовали части не всего, а какой-то части – большей по размеру, но тоже части. Два человека – это ведь часть людей; помимо них, как минимум есть наблюдающий их дружбу ты. Хорошо. В части, состоящих из двух человек, произошло событие единения. Части, из которых эта часть состояла, стали одним. И ты – тому свидетель. Но если ты смотришь на эту часть, части которой объединились, не как на часть, а как на единство, ты видишь в ней целое, а раз так – не можешь в него не вовлечься. Ибо целое, подтверждая свою законченность, непременно вовлечет своего наблюдателя в себя.

Соединение двух частей какой-то из частей происходит ведь не раньше, чем случается соединение всего и вся. Поэтому застать их соединение – значит застать появление одного везде и всюду, и, соответственно, примкнуть к этому одному, что формально будет выглядеть, казаться присоединением к тому единению частей части, которое застал. Если двое действительно стали одним, оно таково, что по отношению к нему не сохранить свою обособленность и третьему. Так, сопричастность ко всякой подлинной гармонии ощущает даже тот, кто, казалось бы, не имеет никакого к ней отношения. Любая подлинная гармония занимает собой весь мир – в том числе и тот сектор, который еще мгновение назад занимал ее нечаянный свидетель, не успевший, впрочем, стать таковым. Каждое соединение двоих есть ликвидация границ между всеми, будь их (нас) хоть тысяча. Соединение двоих из нас – самое недвусмысленное указание, что одно – мы все. Это невозможно не почувствовать, не понять, наткнувшись на единство, образованное хотя бы двумя. ...Понять? Причем здесь понять? То, что ты и другие – одно, обнаруживается не путем понимания, а путем прекращения своей обособленности; не так, что в голове этой обособленности заимелись какие-то очередные мыслишки.

Впрочем, дабы не отвлекаться совсем уж долго на довольно-таки скользкую тему, лучше констатировать следующее: даже чтобы в чужой дружбе признать именно дружбу, нужно к ней приобщиться, почувствовать ее, пережить ее как свою. Но здесь мы возвращаемся все к той же незадаче: когда есть дружба, ее потенциальный свидетель задействован в ее бытии. А как только он освобождается, то есть готов наблюдать, – прекращается дружба.

Выявленная проблема – отнюдь не техническая трудность и не досадная случайность. То, что забирает в себя своего возможного зрителя, не нуждается, стало быть, во внешней, экспертной оценке. Ему, выходит, не очень-то нужны твои познавательные способности. Кроме того, то, что вовлекает тебя в себя – бесконечно. Откуда такой смелый вывод? Дело в том, что по отношению к сколь угодно большому, но все же конечному, ты так или иначе сохранишься, сбережешь свою отдельность. То, что не оставляет для тебя места, не имеет пределов. И ему не нужно, чтобы про него знали, чтобы знали, что оно есть и каково оно есть для внешнего взгляда, потому что ни для какого внешнего взгляда оно не есть. Ему не нужно, чтобы про него знали, каково его место в мире, потому что нет никакого мира за его пределами. Ему не нужно, чтобы про него знали, как оно выглядит, потому что не выглядит оно никак. Не подлежащее внешней оценке не является объектом, чем-то. В этом смысле неверны уже и слова «ему не нужно». Кому ему? Нет ведь ничего такого.

Чему не нужно, чтобы ты его знал, того ты знать не можешь. Да, как ни обидно, но одной только твоей для него ненадобности достаточно, чтобы путь  к его познанию был для тебя заказан. Ибо, не нуждаясь в тебе, оно просто-напросто не бронирует для тебя места. Так что если ты и появляешься, то сразу же – как слитый с ним воедино.

Чтобы узнать, что такое дружба, в нее нужно погрузиться. При этом она такова, что, погрузившись в нее, из нее не вынырнешь. У дружбы конца нет, как нет его у единства – все, что имеет конец, есть фрагмент, а не целое; есть часть, а не собранность частей воедино. Для потерявшего пределы себя нет уже никаких пределов – даже пределов друга. Выходит, имеются двое: тот, кто нырнул в дружбу, да так там и остался, и тот, кто ничего о ней – по-настоящему – не знает. И кому тогда составить тезис, согласно которому дружба важнее выживания?

Дружба есть, когда отдаешь ей себя без остатка. Такая вот она – дружба. По-другому быть не может. Если кто отдался дружбе на три четверти, он не отдался ей вовсе. И скорей всего, жди от него предательства. Но, отдав себя дружбе, он уже не может быть ее оценщиком. Да и потом, кто дружбе сопричастен, тот не станет ее оценивать не из-за того только, что занят ею – дружбой – по уши, а потому что нет смысла, нет нужды оценивать то, что не имеет краев, окончаний.

Для находящегося в дружбе нет никакой дружбы как чего-то конкретного – такого, что можно было бы ухватить. В захватывающее движение рук всякий раз ничего не попадает. Если дружба есть что-то конкретное, то она скорее есть наряду с кем-то, нежели вместо него. А ведь дружба – это как раз то, что теперь – вместо тебя и твоего друга (друзей). Вот именно! Дружба – это ведь когда вместо двоих – одно. И чтобы кто-то из этих двоих что-то об этом одном знал – оно должно было бы быть тем, что есть вместе с ним, а не тем, что есть вместо него. То, что вместо тебя, тебе недоступно по определению.

Для находящегося в дружбе она есть все, вернее, она не для него есть, поэтому несколько переиначим: когда кто-то находится в дружбе, она оказывается всем, что только есть. Ведь если кроме нее есть что-то еще – все, никакой дружбы нет в помине. Наличие любой посторонней примеси – для дружбы это начало конца. А, кстати сказать, если есть только одно, если кроме него – ничего нет, то оно – бесконечно. Будь у него конец, оно не было бы всем, что есть – за его границей было бы что-то еще. Соответственно, когда есть дружба – нет ничего ограниченного, определенного, в том числе и дружбы. И в том числе – выживания. Как же дружба может оказаться важнее выживания, если ни первой, ни второго нет?  Кстати, если нет ни дружбы (как чего-то конкретного), ни выживания, то в их отсутствие нет и того, кто мог бы их заценить/сравнить. Ибо отсутствие для него работы есть отсутствие условия для его присутствия. Ведь не для сна же оценщик призывается к бытию!

Ах, да, осталось еще слово «важнее». Но если для находящегося в дружбе никакой дружбы как объекта для наблюдения, анализа нет, как его может волновать ее статус? Можно выразиться иначе: для находящегося в дружбе совершенно все равно – внизу она или наверху относительно некоей шкалы.  Какая шкала, если за пределами дружбы, в силу ее бескрайности, ничего нет? В общем, то, что дружба важнее выживания – ересь. Если верно, что она важнее выживания, тогда это – не дружба, взятая как нечто, не имеющее пределов; просто – не дружба.

Да, возможно, чтобы некий зритель однажды наблюдал, как кто-то жертвует собой во имя дружбы. Но, опять же, одно из двух – он либо вовлекся бы в эту дружбу, оказался к ней причастен, раз она столь подлинна и, следовательно, беспредельна (если следование дружбе не останавливает даже угроза потери собственной жизни, такая дружба поистине безгранична), либо просто не увидел бы поступка дружбы. В общем, нельзя быть очевидцем ни собственной, ни чужой дружбы. Не существует никакой дружбы, видимой извне. Так что все разговоры и мечтания о ней – ложь и козни дьявола.

«Важно, чтобы в течение своей жизни ты послужил чему-то вечному».  Бредовость этих слов связана, прежде всего, со следующим обстоятельством: нельзя служить тому, что тебя исключает. Исключает в том, правда, смысле, что твое, якобы твое время оказывается его временем. Ты не столько отторгаешься, сколько оказываешься выдумкой.

Как бесконечное, не кончаясь, не оставляет ни для кого места, так и вечное, не имея границ, не оставляет ни для кого времени – ни для того, кто собрался ему служить, ни для того, кто бы им грезил или о нем размышлял. Все, о чьем наличии ты знаешь, может быть только временным – ведь ты возможен только по отношении к тому, что имеет границы; собственно, знание о нем есть ничто иное как знание его границ, читай – размеров; выяснить что-то про что-то – значит выяснить его размеры-границы. К тому же, служение требуется тому, что есть не все, а представляет собой отрезок или обрубок – незаконченный и потому нуждающийся в посторонней поддержке или дополнении. Равным образом… Да, хватит уже! Остановись, уймись, даже мудрейшие мысли должны иметь предел!

Вот так, спустя много лет, я отвечаю тому далекому, как мое детство, практиканту. На три его слова разразившись целым текстом столь же пустых прозрений. О, учитель, ты был хорош! Таких бы вот производителей пустопорожнего и мертворожденного, вроде него и автора этих строк, да на передовую! И заодно прихватить того, кто сейчас вот согласно кивает. И всех, кто хоть что-то понял. Всех, кто хотя бы попытался понять. И всех, кто даже не пытался.