Ретроград

Я продолжаю думать о конце света. Еще недавно я был в этом не оригинален. Но вот волна прошла, а я продолжаю. Главным образом, вообще-то, я думаю не о конце света, а о том, почему мне грустно из-за того, что я его не застану; почему мне грустно из-за того, что он не ворвется однажды, вот, допустим, уже завтра, в мою жизнь, что, скорее всего, его свидетелями станут будущие, еще не рожденные люди. Недавно я даже произнес, когда плавающая по произвольным темам беседа в случайной компании коснулась апокалипсиса: «К сожалению, мы не станем очевидцами всеобщего крушения. Жаль, потому что для него самое время». И даже добавил, но уже тише, так, что мало кто услышал: «Ведь все это себя уже совсем изжило». Здесь нельзя не добавить, что очевидцем всеобщего крушения быть нельзя – можно лишь его начала, его приуготовления, очевидцем последних дней, часов, минут, о которых причем точно знаешь, что они – последние.

Но что, что изжило? Признаться, я и сам этого не пойму. Самого себя, выходит, не понимаю. Поэтому и думаю, ищу ответ, пробиваю к нему дорогу. И поскольку поиск ответа есть поиск того, что не в нашей власти, поскольку истина – не то, что производят или вызывают; поскольку ответ не устраняет вопрос, а потому, в действительности, ничего не дает, – я нахожу решения, и, быть может, даже правильные, но все они, в сущности, ерунда. Небольшую порцию коей я намереваюсь изложить ниже.

Есть мнение, что о конце света склонны мечтать попавшие в запутанную ситуацию. А когда ситуация более или менее распутается, эта мечта отправится в утиль. И с такой точкой зрения трудно не согласиться. В самом деле, вот на ком-то висит большая ответственность, а он не справляется с поставленной задачей; вот кто-то погряз в долгах или разрывается между двумя женщинами. В его случае начало того, что станет концом для всех, отменит и ответственность, и долги и все остальное. Все это потеряет свое значение. Оно имело смысл только в условиях устойчивой, мирной жизни.

Люди, оказавшиеся в так называемой трудной жизненной ситуации, люди, уставшие тянуть лямку и нести свой крест, оказавшийся слишком тяжелым, люди, кого душат общепринятые условности… Для всех них весть о скором и неминуемом конце света стала бы равносильна глотку свободы. Наконец-то все это кончится. И можно расправить плечи. Вот, вот! Это я и имел в виду, когда восклицал: «Как же все это себя уже изжило!» Вот что себя изжило – бессмысленная забота о том, чтобы преуспеть или хотя бы сберечь то, что имеешь; забота, которой, к тому же, надобно предаваться постоянно, ежеминутно. Что самое интересное, ничего ведь от этого не получаешь – от того, что преуспел или хотя бы сберег, потому что нет остановки – сразу же, как преуспел или сберег, нужно преуспевать и сберегать дальше. Сколько можно?!

В свою очередь, если обратиться к тем, у кого все хорошо, у кого дела идут успешно, кому, скажем, довольно той женщины, с которой живешь (и ей его довольно), кому не дают чересчур ответственных поручений и кому его труд – в удовольствие, то нельзя не признать, что вот им-то никакой конец света не только не нужен, а что они, пожалуй, расстроились бы, получив весть о его скором приближении. И мечтающий об апокалипсисе, стало быть, упускает, что если ему весть о всемирном финале и принесет освобождение, то для кого-то обернется горем, и, получается, есть в его мечтаниях что-то не вполне нравственное…

Впрочем, знаете что я скажу, вернее, спрошу… А видел ли кто-нибудь таких людей, у кого действительно все отлично, для кого земная жизнь – беззаботное удовольствие? Да, возможно, кто-то усиленно создает о себе такое впечатление. А на самом деле, лямка, которую он тянет, так же натирает ему плечо, и точно так же чувствует он, что загнан в угол теми обязательствами, которые ему пришлось на себя взять. Нет, совсем нет никого, живущего без долгов. И каждый платит слишком много…

Помимо реальной группы оказавшихся в безвыходной, удушающей ситуации и мифической группы тех, у кого все отлично, имеется и еще одна категория человеческих существ. Их, правда, тоже мало кто наблюдал, но они есть точно, во всяком случае, они возможны, они могут быть и да, они есть, я знаю это. К этой третьей категории относятся те, кто, возможно, связан кредитом, у кого есть трудновыполнимые обязанности и чей крест, который они несут по жизни, весьма нелегок. Однако представители этой группы относятся к долгам, обязательствам и кресту так, словно ничего этого нет. Их не пугает наличие кредита, не смущает трудновыполнимость невесть откуда свалившихся обязанностей, а тяжесть креста беспокоит разве что тело, но не психику. Трудно судить за них, трудно влезть в их шкуру, но они ведут себя так, как будто жизнь, связанная с долгами, обязательствами, безвыходными ситуациями и т.п. – что-то вроде понарошку играемой роли, в то время как реальность заключена в совсем ином.

Как бы эти люди отреагировали на сообщение о скором конце света, на появление его первых признаков? Очень просто. Пребывающие в покое, а лучше сказать, в состоянии мира или лада, они, узнав, что всему приходит конец… Продолжили бы пребывать в мире, ладе и покое! А как иначе? Ведь помимо света, которому приходит конец, и вера в реальность которого была для них игрой, притворством, им ведом какой-то другой, и ощущение покоя связано именно с сопричастностью к этому неведомому остальным миру.

Так вот, именно сейчас и прозвучит то, к чему я, собственно, клоню, в чем, собственно говоря, и заключается та самая ерунда, то есть результат моих размышлений, моих поисков ответа на поставленные в начале вопросы. На вопросы, почему я жалею об отдаленности конца света, почему вспоминаю о самой этой возможности резкого прекращения всего и вся, хотя мода на размышления над подобной перспективой уже сошла на нет; почему я не списал думы о глобальной катастрофе на отчаянное положение, куда поместила меня судьба, и не перестал предаваться им как ситуативным и субъективным.

Весть о конце света может стать неплохой перспективой и для тех, кто запутался либо устал выполнять что-то изнуряющее, непосильное, и для тех, кому приходится делать вид, будто у них все отлично. Перспективой присоединиться к третьей группе. К группе тех, кто, получив сообщение, что всему – конец, продолжает переживать мир и лад, кто просто не поймет, скажи им, что можно или, тем более, нужно, переживать что-то другое. Во всяком случае, я уверен, что эта группа явно увеличится, когда всем станет очевидно, что все вот-вот прекратится, прекратится совсем и навсегда.

Конец света – это вовсе не то, что кажется спасением для срочно нуждающихся в освобождении от ответственности единиц, а для всех остальных является опасностью и угрозой. Это штука как минимум безвредная. Безвреден конец света в силу того, что не-мучающиеся и спокойные индивидуумы не мучаются и спокойствуют не здесь, как не здесь, не внутри того, чему пришла пора кончиться, находится то, что может радовать, умилять, возвышать и облагораживать – что-то действительно хорошее. А при благоприятных условиях он может стать и полезным. Конечно, не сам конец света, а известие о его близости и неотвратимости. В общем, медитация на конце света – вполне продуктивна, и не заслуживает того, чтобы убрать ее с глаз долой, даже если из отчаянного положения нашелся выход или если она перестала быть популярной. 

 

Объяснять – значит скатываться на уровень, на котором ты сам себя не понимаешь. На вопрос, из которого видно, что уже сам твой язык для задавшего его человека является чужим, не следует торопиться с ответом. Ведь разность языков здесь связана отнюдь не с различием между территориями проживания. Скорее всего, имеющий вопросы чужд тебе по духу, и никакой словарь в этом случае не поможет. Не нужно давать ответы на вопросы! Категорически нельзя разжевывать мысли! Если, заканчивая выступление, закрыл рот, не открывай его более.

Как уже, наверное, понятно, сейчас последуют вопрос с ответом. Вопрос такой: «Да, действительно, загнанный в угол человек, получив известие о стремительно приближающемся вселенском катаклизме, сперва, возможно, испытает облегчение. Но это ведь только от неполного понимания надвигающейся угрозы, от суженности восприятия, связанного с тем, что сознание поглощено, съедено тем тупиком, в котором человек очутился. Но едва он только освободится от сковавшего его обременения, едва он поднимет голову и оглядится по сторонам, как страшная новость дойдет до него во всей своей полноте. И после ужаса безвыходности ему придется испытать новый кошмар – скорую трагедию всеобщей гибели. Упомянутая вами свобода – это чувство на три секунды, краткий перекур между двумя горестями. Зачем вы вообще уделили ему внимание?»

Ответ: «Вот человек, задавленный обязательствами. Действительно, ему сейчас нет интереса ни до чего другого. Но вдруг происходит такое, что эти обязательства становятся ничем. Они вдруг перестают иметь значение. И человек переживает свободу. Совершенно верно: для кого-то, для многих, для большинства, для подавляющего большинства эта свобода будет подобна мимолетному перерыву. А дальше их ждет новый ужас, которому они с покорностью отдадутся. Однако кроме них найдутся и те, кто, пережив свободу, уже никогда от нее не отрекутся. Сколько бы их ни было, но найдутся. Они останутся с ней, в ней, вопреки всему – даже вопреки тому, что видят глаза и слышат уши. Свобода – она такова. С ней остаются, даже если такому поступку нет объяснений. Ее есть смысл переживать всегда, в любом положении, даже когда переживать ее нет никакого смысла. Она просто так не отпускает. Она такова, что если ее сейчас переживать можно, то ее нужно сейчас переживать. Она такова, что если можно закрыть глаза на все, чтобы сосредоточиться на ней, то на все нужно закрыть глаза. Для свободы не нужно причин. Если ее переживаешь, то всегда – по праву. Если с ней соприкоснулся, то переживаешь ее уже не ради себя – ради нее. Если ее почувствовал, то тебя уже не сыскать, а это уже она здесь, она одна и все. В общем, кто-то при известии о конце света испытает мимолетное облегчение, а кто-то – познает свободу в настоящем смысле этого слова. Первые неинтересны, и говорить о них не стоит. Равно как и про мимолетное облегчение. Поэтому я об этом варианте и не упомянул.

Когда мир, на который ты отзывался, который что-то тебе предъявлял и к чему-то тебя побуждал, вдруг оказывается летящим в тартарары, то ведь свято место пусто не бывает. И, действительно, вместо одного неокончательного может подставиться столь же неокончательное другое. Но это столь же скучный сценарий развития событий. Казавшиеся такими реальными кредиторы вдруг миг испарились. Они оказались выдумкой, шуткой. Но ведь точно такой же выдумкой, как и наличие долгов, является угрожающая теперь эпидемия или огонь небесный. Опасность заражения, даже вполне конкретная опасность в одну секунду может точно таким же образом превратиться из затмевающей собой все в обитающую на задворках – хотя бы на задворках сознания, – оказавшись тем, что не окончательно, тем, что не воплощает собой реальность, не является действительно имеющим значение.

Избавиться от одной иллюзии, чтобы  броситься в объятия новой, означает показать, что ты по-прежнему у них – иллюзий – в плену. Обнаруживший мимолетность и призрачность лишь чего-то одного из целого класса мимолетно-призрачного, скорее всего, только думает, будто что-то обнаружил. Более здоровым, естественным и адекватным разоблачением лишь казавшегося окончательным будет нечувствительность ко всякой неокончательности вообще, достигаемая через приобщение к тому, что действительно окончательным является. Кто и правда не во лжи, тот в истине. Превратившейся в ничто обремененности долгами довольно, чтобы не счесть за что-то и угрозу эпидемии/землетрясения/метеорита. Хватит уже, набоялся катастроф! Разве не ясно, что все это окончательным быть не может?! Кстати, а что является окончательным? Вот на этот вопрос я, пожалуй, не потороплюсь с ответом. Не понимает кто – и не надо».