Незадача

Обращение к красоте ради нее самой обнаруживает ее как выводимое из самое себя, ничего больше не требующее – как абсолют.

Само такое обращение есть акт совершенной свободы, ведь только полностью свободный может делать то, что ничего ему не дает. Только тот, кому ничего не нужно, может уделять внимание просто так. Хотя нет, тот, кому ничего не нужно, потому что у него все есть, еще неспособен внять чему-либо самому по себе. Ведь для этого требуется самозабвение, отвлечение от себя, собой незанятость. Поэтому подлинно свободен не тот, у кого все есть, а у кого вообще ничего нет – даже себя. Действительно ни в чем не нуждающееся (все-таки, лучше перейти на средний род) непременным образом таково, что не имеет себя – не знает границ, не ведает разделения. Бесконечно. 

Обращение к красоте ради нее самой есть – ни много, ни мало – прекращение времени. В самом деле, вот что-то оказалось последним, окончательным, то есть таким, чему на смену ничего уже не придет (как приходит еда на смену тому, кому оказали услугу взамен на обед). А быть последним, ничем не сменяемым – значит остаться навсегда. Навечно.

Обращение к красоте ради нее самой проявляет не-разность обращающегося и того, к чему он обращается, как не является чужим мне тот, кому я сочувствую или за кого радуюсь (радуюсь за него – то есть его, так сказать, полноправно замещая). Указанная не-инаковость, судя по всему, связана с фундаментальным обстоятельством: красота такова, что иного ей – нет. Другими словами, обращение к красоте, несводимое к какой-либо внешней причине, проявляет ее единственность, проявляет ее в качестве всего, что (вообще, только) есть.

Разумеется, под «красотой» подразумевается далеко не только имеющее отношение к сфере эстетики. Вместо нее вполне может фигурировать по-настоящему добрый поступок (когда под доброту не замаскировано что-то другое) или, скажем, самоограничение во имя справедливости, как, в данном случае, олицетворения полноты или законченности – чего-то, обладающего самостоятельным значением. Все, что угодно, обращенность к чему случилась ради него же.

 

Здесь можно бы и поставить точку. Ведь уже, кажется, схвачено самое-самое. Ведь словно обдало вечностью, а бесконечность буквально разверзлась, пусть и на миг. Как будто сам абсолют дался в руки. Похожий на шар, по которому вдруг пробежало сияние. Он словно бы нас поприветствовал, не так ли? Нас, его ощутивших, приблизившихся к нему вплотную и словно бы взявших его в ладони. Хотя бы на миг, конечно.

Куда уж продолжать? Однако продолжим. Переведем дух и продолжим. Ведь если есть, что еще сказать, надо говорить.
Вот, скажем, в обращении к чему-то ради него самого заявляет о себе настолько окончательная окончательность, что уже не сделаешь наблюдение: «А сейчас я обращен к чему-то ради него самого». В самом деле, такое обращение есть твой конец, уступка себя чему-то большему, а прекратившийся уже не действует, в частности, не наблюдает. Нет никакого резона в наблюдениях, коль скоро актуализировалось абсолютное – его не надо ничем и никем дополнять, как дополняют объект субъектом. Все, по поводу чего может прозвучать хоть одно слово, не является последним. После последнего, над ним ничего уже не звучит. Последним все прекращается, последнего должно быть достаточно самого по себе. Так что расклад следующий: если об абсолюте можно говорить, тогда он – не последнее. Однако абсолют не может не быть последним, поэтому он таков, что всякое слово о нем (над ним) будет лишним, ненужным и абсурдным. Абсолютное ничего не теряет оттого, что его не опишут, не определят, не объяснят, не признают. Пусть оно вообще затеряется во внешнем мире – все равно. Внешний мир для абсолюта не имеет никакого значения. Потому, кстати, внешнего ему мира у абсолюта и нет.

А-а-а, наблюдать за абсолютным нужно тебе? Полагаешь? На самом деле, если абсолюту не нужно, чтобы ты его знал, то и тебе его знать не нужно. Да что там, в его присутствии тебе явно не может быть нужным ничего, ибо ты отсутствуешь. Последнее, коим является абсолютное, неизбежно должно представлять собой полноту, быть всем, что только есть, не оставлять свободных участков. За единственным, что вообще есть, за всем наблюдать вовсе не нужно. Впрочем, усвоить или переварить это можно только понарошку. Еще бы, ведь уже само это утверждение позиционирует все как что-то отдельное или определенное, как то, по отношению к чему можно занимать стороннюю позицию, что можно держать в фокусе своего взгляда. Оно само себя изничтожает – это утверждение. Наблюдать не нужно лишь за тем, что ничем (определенным, отдельным, выдающимся на фоне остального, конкретным) не является, что незахватываемо, необъектно, что «не это, и не это, и не это» – на что, другими словами, не покажешь – дескать, вот за этим наблюдать не нужно.

Наблюдать не нужно лишь за тем, чего и нет (что не выделить), при этом указать на то, что за ничто наблюдать не нужно – значит не сообщить ничего. Что-то имеет смысл сообщать про что-то – ни про ничто. Какая разница, каково то, чего нет?! И может ли ничто быть каким-то (иметь такие-то особенности, характеризоваться так-то, отличаться тем-то)? Ничто может быть только никаким. Относительно ничто подмечать нечего. Ни длины, ни цвета, ни заинтересованности в наблюдателе либо отсутствия таковой. Можно было бы сказать, что с ничто всегда все ясно, только здесь нечему даже быть ясным. «Это совершенно спокойно обходится без наблюдателя». Актуальность данного описания мгновенно сходит на нет, если то, о чем идет речь, не является ничем из чего-либо. Нельзя не быть и обходиться без наблюдения. Потому что если чего-то нет, то не о чем вести речь – говорить о том, в чем оно не нуждается или от чего свободно. Когда ничего нет – нечему не только нуждаться в наблюдении, но и обходиться без него. Нуждаться в наблюдении можно, а не нуждаться – нельзя. Ибо когда нет нужды в наблюдении, нет ничего, что не нуждается в наблюдении. Мир, в котором возможны «что-то» или «кто-то», прекращен.

Да и нет ее – никакой такой «обращенности кого-то к абсолютному». Собственно, на это уже намекалось. За данной формулировкой скрывается просто его – абсолюта – актуализация. Обратившись к чему-то ради него же, тем самым ему себя уступают. Раз – и нет никого. О чьей, о какой обращенности вести речь? Только абсолютное и есть. Только оно и происходит.

Впрочем, если нечто происходит как единственное, что есть – везде, повсюду, то, следовательно, нет такой точки, относительно которой что-то происходит. Скажем, если все поднялось не только вокруг меня, но я и сам поднялся на такое же расстояние, то для меня ничего не произошло. Происходить – значит сказываться на чем-то ином (по отношению к происходящему). Так огонь сказывается на дереве, сжигая его. Дерево испытывает влияние огня, следовательно, огонь происходит. Однако в нашем случае – в силу тотальности происходящего – чего-то отдельного, на чем бы происходящее отражалось, нет. Если я начинаю мерзнуть, то, стало быть, холодает. Но если бы я не был теплокровным, похолодание происходило бы, не происходя. Ветер, который никого не обдувает, разве он – ветер? Разве он – что-то? Ввиду отсутствия иного происходящему совершенно неважно, что происходит и происходит ли. Ввиду отсутствия иного происходящему ничего не происходит. Если происходит бесконечное (если происходящее – бесконечно), то вопроса о том, что происходит, не стоит вовсе.

Так и с абсолютным. Когда есть абсолютное, не имеет никакого значения, что есть и есть ли. Потому что нет ничего, на чем присутствие абсолютного хоть как-то бы отражалось.

Обращение к чему-то ради него самого есть признание его самоценности; признание, другими словами, того, что его внешние проявления (то, что я могу наблюдать) играют самую последнюю роль, а как это еще признать, если не отказаться эти проявления фиксировать, то есть отказаться наблюдать, быть наблюдателем?

Итак, дальнейшее погружение в предмет привело к казусу. Все вышеприведенные тончайшие и глубочайшие наблюдения, так или иначе связанные с абсолютным или с единственным из имеющегося, оказались результатом того, что в чьем-то сознании не состоялось признания абсолютного как абсолютного. Вроде бы столько верного, точного про абсолютное подметил, однако абсолютного-то в абсолютном и не увидел. К самому-то главному оказался след. Вот незадача. Шар, по которому пробежали огоньки – этот чудесный образ, от которого потеплело в душе – всего лишь самообман. Как же так?!

Когда происходит бесконечное, ты либо в него вовлечен, причем всецело, либо происходит не бесконечное. Это к вопросу о цене любых наблюдений за бесконечностью и ей подобным. Цена их ничтожно мала. Однако не стоит радоваться хотя бы этому пониманию. «Когда происходит бесконечное, ты либо в него вовлечен, либо происходит не бесконечное». Чтобы узнать это, нужно в бесконечное не вовлечься. А правда все-таки за тем, кто вовлекся. Вот – незадача.