По поводу «ННН»

 Текст «Невидимая невидимость невидимого» говорит за себя сам. Хотя, это, разумеется, слишком сильно сказано. Говорит само за себя то (причем говорит все) то, что вообще ничего не говорит. Что же касается вышеозначенного сочинения, то мысль, которую не получилось сразу сформулировать адекватно, состоит в следующем: почему бы не отнестись к нему как, скажем, к повзрослевшему человеку – не пустить его в самостоятельное плавание? Не давая по поводу его никаких комментариев. Потому что все они суть добавки. А наличие добавок – признак недоделанности блюда. Ну, как досаливают недостаточно посоленное.

Далее, разумеется, последует как раз такая добавка. Так бывает. Остается оправдаться тем, что она останется единственной и почти незаметной, легкой.

Итак, есть такое сочинение – «Невидимая невидимость невидимого». На его страницах запечатлена мудрость, много мудрости. Это хорошо, это, конечно, плюс. Но таких текстов, содержащих много мудрости, немало. Даже много. Что же выделяет «Невидимую невидимость невидимого» среди этой массы? Пожалуй, то, что, последовательно развивая мудрые – или даже наимудрейшие – идеи, наблюдения и выводы, ее автор пришел и к выводу о том, что…

Короче, он вполне недвусмысленно показал, что к истинам, которые почти тянут на статус великих или величайших, может придти только ничтожество. Жалкое создание, больное сознание и зацикленное на себе эго.

Все, казалось бы, самые главные истины – это замечания, в которых нет смысла, это описания, которые заведомо есть описания второстепенного, незначительного, пустого. Самое главное – оно, возможно, и существует. Но сказать о нем можно лишь то, что давным давно, изначально – ввиду изначальности самого главного – потеряло свое значение. Все, по поводу чего возможны либо нужны наблюдения и заключения, никогда не будет окончательным, безусловным. Или, скажем так: все заключения и наблюдения, которые имеют ценность, никогда не будут наблюдениями и заключениями о том, что является окончательным и безусловным.
Ну, а кем является тот, кто видит пустое и фиксирует лишнее? Больным, жалким, ничтожным.

Скажем, есть нормальное поведение и есть извращение. Как нормальный человек, например, отреагирует на бесконечность; в смысле, признает в бесконечном – бесконечное? Так, что немедленно освободит для бесконечного свое место или в него вольется. А как поступит извращенец? «О, что я вижу – бесконечное! Какое удивительное зрелище! Как же оно особенно! Вот же где великое!»

Ведь ясно же, что называющий «удивительным зрелищем» то, что, по его же словам, представляет собой завершенное бытие (бытие, заранее вобравшее в себя любого своего зрителя), пытающийся разглядеть черты того, что вовсе не имеет очертаний, явно нездоров. Никакая не выдающаяся личность, а что-то типа дурачка. На кого похож пытающийся выянить, как выглядит то, что отменяет внешний мир? На идиота, маразматика. И это отнюдь не категоричность. Это еще мягко сказано.

Описания, наблюдения и комментарии – все это уже неважно. Все это формы дополнений, а ведь дополняют, как еще в самом начале сказано, нечто фрагментарное, в то время как мы – мудрецы и философы – замахиваемся на полноту, цельность. Ну, разве мудр описавший какую-то мелочь? Другое дело, если нечто вечное. Ан нет. Коли вечное, то нечего отмечать, нечему давать определения, нет между чем прокладывать связи. На уровне «великого» и «главного» нет кому и нет чего наблюдать-фиксировать. Ничего и никого нет, все это кончилось. Впрочем, продолжать эту тему далее – значит усугублять патологию. Патологию, которая только и приводит к появлению «наимудрейших» текстов.

Наконец, автор не только показал это со всей наглядностью (вернее, с той наглядностью, на какую был способен), он чистосердечно признался в том, что и сам – такой же. Сам – ничтожество. Тот, кого надо бы лечить, да уж больно запущенный случай.

А ведь другие авторы текстов, содержащих мудрости (замечания-наблюдения, имеющие касательство до абсолютного, до последнего), как правило, намекают на совсем другое. Мудрость своих мыслей они подавали и подают как свидетельство собственной незаурядности, как знак достигнутой просветленности. «Вы не верите, что я просветлен? Так посмотрите, какие я имею мысли. Разве не очевидно, что все это можно видеть только с невероятной высоты?» Так или иначе, эти авторы считают себя причастными к тому главному и великому, по поводу которого они делают свои сообщения. И они считают справедливым, чтобы их идеи и выводы получали распространение, чтобы с ними знакомились другие люди. И когда их приглашают где-то выступить, они охотно идут, а, стало быть, явно полагают, что им есть, что сказать. И уважение, по отношению к ним проявленное, восхищение ими они принимают как должное. И даже если встречают знаки внимания с подобающей настоящему джентльмену скромностью, в душе все-таки соглашаются: «Действительно, ну, как тут не восхититься?» И если у них просят совета – они откликаются. И если наступает момент, решающая ситуация, когда должен прозвучать голос кого-то авторитетного, опытного, знающего – они берут слово.

Так что, да – в «Невидимой невидимости невидимого» можно найти немало положений, сходных с теми, что высказывались и другими авторами. Но это, пожалуй, самый честный текст из всех сочинений философского характера. Пусть и столь же напрасный.