Нулевой вклад

Когда есть полнота, совершенно неважно, ЧТО есть. Совершенно неважно, что есть полнота (что то, что есть, есть полнота). И совершенно неважно, есть ли вообще что-то (когда есть полнота).

Скажем, кто не симулирует добро, то есть не находится по отношению к нему снаружи, а действительно добр, то есть приобщен к добру изнутри (так, как только к нему и можно быть приобщенным), тому все равно, что оно (то, внутри чего он оказался) такое. Все равно, в чем он участвует, когда он участвует в свершении добра. Все равно, что происходит, когда добро свершается. Все равно, как это называется, как выглядит, на что похоже, чему соответствует, одобряется или порицается…

Вот нечто, занимающее собой все, не имеющее границ и пределов, простирающееся везде и повсюду – совершенно неважно, что есть, когда оно есть. Какая разница, ЧТО ты есть, если ты есть ни для кого и ни для чего? Улавливаете? Чем бы ты ни был – это неважно. 

Быть исключительно самим для себя, самим по себе, самим в себе, безотносительно чему бы то ни было и не иметь потребности в определении – одно и то же. Тому, чему не требуется внешний мир, не требуется и знание, каково оно со стороны. Да и видна ли со стороны самостоятельность, автономность, полнота, если сторонний наблюдатель видит лишь то, каково нечто для него? Бытие, которое «само по себе», наружным взглядом не дополняется, не обогащается. Наружному взгляду нечего такому бытию дать. Скажи бытию, которое есть бытие-само-по-себе: «А для меня ты река», - какое ему дело до того, каково оно для тебя? Ведь его «соль» совсем в другом.

«Что это?» - спрашивают лишь про то, чему обнаружился предел. Это вопрос, вызванный конечностью чего-либо. Бесконечностью он не вызывается. Ко всему нечего довешивать. И незачем. Вот мы измерили бревно и записали на его поверхности полученные данные. Информация о размерах бревна является ценным к нему дополнением. Таким образом, причина, по которой что-то измеряется, состоит именно в его несамодостаточности. Если кто, проанализировав свое состояние, делает вывод: «А ведь то, что я переживаю, есть любовь», - то он полагает любовь чем-то вроде бревна, которого мало без данных о его габаритах. Если же любовь есть все-таки нечто самодостаточное, то какое ей (и находящемуся в ней) дело до того, что она есть любовь? Ведь она есть любовь там – в мире, которого нет, который не принимается во внимание. Какая разница, что ты есть во внешнем мире, если внешний мир тебе даром не нужен, как он даром не нужен самодостаточному?

Какая разница, чем является то, кроме чего ничего (больше) нет? Улавливаете? Никакой. Кому это интересно? Зрителей нет. Что же до него самого, то спросим самих себя: если нет ничего другого, будет ли мне интересно, каков я? Это может быть интересно с точки зрения возможного взаимодействия с кем-то или чем-то, с точки зрения сопоставления с кем-то или чем-то другим. Вот, допустим, ты зеленый. Это было бы важно, будь еще красные, синие, оранжевые. Но ты один. Больно наплевать, что ты – зеленый. Да хоть фиолетовый! Какая разница? Неважно, какой ты, если ты – единственный. Если нечто не предполагает зрителей, если нет тех, кого мог бы заинтересовать его вид, то и ему самому совершенно неважно – каким оно видится. Это взаимосвязано. Если меня никто не видит, то и мне безразлично, каков я. А если мне безразлично, видят меня или нет, если зрителей нет в силу самой моей природы – то тем более. Слово «я» здесь, конечно, вносит путаницу, ведь я есть обособление, а обособляться от чего-то – предполагать, допускать, требовать иное себе.

Какое оно – ни с чем не сопоставимое? Всё равно. И потом, может ли ни с чем не сопоставимое быть каким-то? Улавливаете?
Вообще-то, никакой разницы, чем ты являешься, может быть только в одном случае – если ты… не являешься ничем! Единственное не может быть зеленым или фиолетовым. Оно может быть только никаким. Являющееся всем не является ничем. Ничего нет, когда есть то, что воплощает собой решительно все. Если ничего больше нет, тогда занимающее собой все, что есть – не что-то, не является чем-то. Все – это не что-то. Все – оно и то, и то, и то, и это – все. Поэтому неважно, ЧТО оно. Улавливаете? Все – это уже не проблема, не вопрос. Нет проблем и вопросов, когда есть являющееся вообще всем. Разбираться тут не с чем.
Нужно выступить чем-то по отношению к чему-то – лишь тогда станет актуальным вопрос «что это?». Ни по отношению ни к чему ничем не выступающее – дело даже не в том, что безразлично, что оно такое: оно, по сути, и не является ничем таким. Быть всем – преодолеть бытие чем-то.

Если ничего другого нет, тогда у того, что единственно есть, нет очерченности. Оно ничем не ограничено, не заключено в пределы и потому не попадает в прицел вопроса: «Что это?» В том-то и дело, что оно не будет никаким из (числа) «это». В отсутствие остального не о чем уже спрашивать, что есть в наличии. Улавливаете? Единственное, что есть – оно настолько естественно, органично и уместно, словно ничего нет. Как ничего как бы нет, когда есть простор или покой. Единственное, что есть, сходно с пустотой. Оно не выпячивается. Оно невесомо, равновесно. Ничем себя не выдает. Да разве может быть таким хоть что-то? Хоть что-то из того, про что можно спросить: «Что это?» Таким может быть лишь то, про что совершенно неважно – что оно есть такое. Являющееся всем ничем не является. По-другому просто не может быть. Улавливаете? 

Являющееся всем таково, что оно не может быть не тем, чем оно должно быть. Оно может быть только одним и никаким другим. Это бревно может быть не того размера. Одно все полностью тождественно другому всему. На вопрос «что это?», заданный по поводу всего, можно ответить так: «Оно ровно таково, каково нужно». Иначе говоря, с ним непременно все правильно. Не стоит беспокоиться. «А каково оно нужно?» - это тоже неважно, если нечто в любом случае ровно таково, как требуется. Размеры не могут не совпадать, так какая разница, каковы они? Праздное любопытство, получается. Пустое, другими словами. Лишнее. Если нечто непременно таково, каково оно должно быть, то уже ведь неважно – каково оно. Улавливаете? «Там все нормально», - говорят вам, подразумевая: можете туда не соваться.

«Вы же хорошо его знаете. Расскажите о нем. Что он из себя представляет?» «Ну, у него две ноги»... «У всех две ноги, это пропустим». «Еще у него на голове растут волосы». «К чёрту волосы! Что еще?» «Еще он спит по ночам». «Вы что, издеваетесь?» «Нет, я описываю». «Да, вы даже не начали его описывать!» Приведенный диалог призван показать, что определение чего-либо есть составление перечня его аномалий и патологий. Родинка необычной формы. Хромота. Ну, хорошо, можно это назвать особенностями. Но при определении чего-либо никого не интересует то в нем, что подразумевается само собой, является единственно возможным. Теперь вместо человеческого существа возьмем совершенное, полное бытие. Совершенное бытие – это когда отклонений (особенностей) нет, а все, что есть, не имеет значения. Уже в силу того, что оно не может быть другим. Совершенство – это когда все на своем месте, когда все организовано наиболее оптимальным образом (это для облегчения решения текущей задачи сказано, ведь, вообще-то «внутри» совершенства нет никакого «всего», то есть разного, деталей). Тем самым, совершенное бытие не предоставляет возможности, почвы для вопроса: «А что это?» Не о чем спрашивать! Улавливаете?
В совершенном бытии, которое представляет собой аналог являющегося всем, что только есть, не ощутить никакого «это», к которому нужно присовокупить слово «что» (спереди) и знак вопроса (сзади). Наоборот, оно вызывает покой, расслабление, обнаруживает бессмысленность дальнейшего несения трудовой вахты и боевого дежурства, ненужность отделяться от оказавшегося неотдельным, неиным, непротивостоящим.

Когда есть все – ничего уже нет. Что такое быть чем-то как не фигурировать вовне? Однако никакого «вовне» нет. Можно выразиться в том духе, что как только что-то оказалось всем, что есть, оно исчезло. Скажем больше: как только возникло занимающее собой все, мир кончился. Исчезло все.

Когда нечто есть, то оно ведь есть в мире. Так вот, когда есть занимающее собой все, никакого мира уже нет. Самого мира уже нет, не то, чтобы нет чего-то в нем. Нет самого мира. 

Вот мир, в котором есть разное. Такое-то, такое-то и такое-то. Но если разного нет, нет ничего. Не просто в мире ничего нет, но и самого мира – нет тоже.

Когда в мир заявляется являющееся вообще всем, происходит нечто вроде взрыва, вследствие которого мир прекращается (причем так, словно его никогда и не было, то есть не было и никакого взрыва). Остается лишь абсолютная, кристальная чистота, совершенная невозмутимость, которой совсем нечего предъявить. Совсем нечего – не только вопрос: а что ты есть такое? Как можно спросить «что ты есть такое?» про кристальную чистоту? Только сумасшедший спросит такое. Как можно, указав на кристальную чистоту, сказать: «там что-то есть»? Только сумасшедший скажет такое.

Улавливаете? Если да, то это только так кажется. Этого нельзя уловить. Хоть и очень хочется. Хоть и кажется, что почти уловил. Улавливаете?

Ведь, несмотря на все потуги, не объяснить более или менее внятно, как это может быть неважно, что такое есть полнота. В первую голову это связано вот с чем. Прояснять про все, что про него нечего прояснять – значит прояснять что-то про то, про что прояснять – нечего. Это лишняя работа. Неслучайно она далась с таким трудом. Почти что сверхчеловеческим.

Я затеял ее, собираясь внести свой вклад. Нужно же вносить свой вклад, не так ли? Я думал, что кое-что увидел. Немаловажное. А именно, я увидел: когда ты в полноте, нет нужды покидать ее. Но чтобы увидеть это, нужно покинуть полноту – то есть совершить то, в чем нет никакой нужды. Действительную полноту покинуть невозможно, ее никто и не покинет никогда, чтобы от этого еще и предостерегать. Надо ли это видеть – что из полноты не нужно выходить вовне, если ни о каком выходе из полноты вовне не может быть и речи? Важно ли обнаружить про то, чего нет, что оно – лишнее? Вопрос риторический. Про то, чье бытие и не предусматривается, говорить нечего. Нет – и Бог с ним, как говорится. Тем более, если и не должно быть. Улавливаете? Даже того про то, чего нет, не нужно обнаруживать, что его – нет. Если чего-то нет, причем нет закономерно, органично, то и его небытия тоже нет. Если для чего-то не отведено ни пяди, тогда даже того, что его нет – нет. 

Самодостаточность целого (цельного) мира не нуждается в обнаружении. «Но почему бы находящемуся в самодостаточном мире не знать, что то, в чем о находится – самодостаточно?» Вопрос, показывающий, что вышесказанное не уловлено. Когда есть самодостаточный мир, совершенно неважно, ЧТО он есть, ЧТО есть. В этом и проявляется его самодостаточность! Каков он, то есть каков он снаружи – неважно, потому что «снаружи» – нет. Впрочем, я сам дал повод для такого вопроса. «Самодостаточность целого мира не нуждается в обнаружении», - говорю я, как будто есть, что обнаруживать, только вот не надо. А ведь если что-то есть, очень хочется его обнаружить. Да и надо бы! Однако нет никакой самодостаточности как извне наблюдаемого явления. 

Мало сказать, что самодостаточность не нуждается в обнаружении. Ведь она вообще не проявляется вовне. То есть, в общем-то, не нуждаться в обнаружении и нечему. Но если самодостаточное не проявляется вовне, тогда… оно вовсе не самодостаточное. То, что оно самодостаточное – это бабушка надвое сказала. Самодостаточное, целостное, являющееся всем – нечего, на самом деле, про него знать такого и ему подобного. Все это пустое. Улавливаете? Все это выдуманные характеристики, потому как они рождаются из попыток описать полноту (не настоящую, другую – предварительно оскопленную) извне, тогда как никакого «извне» – раз имеющееся есть полнота – нет. Не проявляя себя вовне, полнота не является ни полнотой, ни всем, что есть, ни совершенным бытием, ни чем бы то ни было. Все это – сплошные выдумки. Ну, или второ- третье- миллионостепенные обстоятельства, ничтожные обстоятельства, как ничтожно проявление полноты вовне. Ведь это с внешней точки зрения полнота – полнота, а раз внешняя точка зрения по отношению к полноте есть выдумка, то выдумка и то, что она – полнота. При сопоставлении с ущербностью она есть полнота, но, поскольку, когда есть полнота, никакой ущербности нет, то сопоставление с тем, чего нет, неправомерно, не является сопоставлением, а, следовательно, и полнота отнюдь не является полнотой. Во всяком случае, уж этого точно не нужно знать про полноту – что она есть полнота, а не ущербность, что она – такая-то в противовес тому, от чего нет даже воспоминаний. Это мелочи, а мелочность – не красит.

«Почему бы не знать, что находишься в самодостаточном?» Иными словами, если самодостаточность котируется вовне, почему бы к ее непосредственному переживанию не присовокупить те бонусы, которые за это переживание полагаются опосредованным образом? Однако полнота есть только непосредственно. Уже оттого только, кроме нее ничего нет. Почему бы не воспользоваться ее внешним значением? Такого вопроса по отношению к полноте просто не стоит. «А ведь то, что сейчас и здесь имеет место, есть ничто иное как красота». Развернем это наблюдение. «То, на что я набрел, где-то там, снаружи считается (называется) красотой и высоко ценится, и я бы не прочь, если бы мне за нее заплатили». Теперь более понятно, что подобного рода открытие – скорее проявление цинизма нежели акт познания? Интересоваться названием – все равно что интересоваться рыночной стоимостью. А если рыночная стоимость не важна, вполне можно обойтись и без наименования. Абсолютно спокойно. Улавливаете?

«Почему бы не знать, что находишься в самодостаточном?» Чтобы уже не дергаться, хотите сказать? Потому что за пределы всего все равно не выйдешь. Из являющегося всем ненароком не выпадешь. Грубо говоря, находящийся в самодостаточном мире не может не вести себя так, как положено вести себя, находясь в самодостаточном мире. Другие варианты поведения исключены. И находиться в полноте можно лишь в качестве неиного ей. А когда находишься в неином себе, то разве в чем-то находишься? Разве кто-то в чем-то находится, когда находишься в неином себе? Что здесь есть, кроме кристальной невозмутимости? Когда есть самодостаточный мир, нет никого и ничего, что помешало бы ему быть самодостаточным миром. Нет никого и ничего, кого или что самодостаточному миру нужно было бы убедить в своей самодостаточности. Невозможно, чтобы ему было отведено не его место, потому что когда он есть – нет никого, кто «отводит места». Невозможно и заблуждаться на его счет. Улавливаете? Поэтому нет никакого самодостаточного мира, когда есть самодостаточный мир. 

Я хотел показать, что поскольку добро (и ему подобное) есть целостность, то коль скоро ты туда, в эту целостность, попал, так и оставайся там. Ни одна мысль о добре не стоит того, чтобы себя из добра вынуть. И всякое наблюдение относительно добра есть ошибка с точки зрения того, что время, на него потраченное, могло бы быть временем добра. Вот что я надумал – открыл. Но если добро есть целостность, его никто никогда и не покинет в принципе. А, стало быть, это факт для ничьих глаз, то есть и не факт собственно. И даже я добро не покидал, а просто еще в нем не оказался, взаимодействуя с добром ненастоящим, придуманным, поскольку мое добро фигурирует вовне, то есть не является целостностью.

Не вполне, кстати, верно говорить о ком-то, находящемся в добре, кому все равно, что оно такое. Субъект, которому все равно, есть субъект прекращенный. В этом смысле пребывать в добре нельзя. Оказывающийся внутри добра превращается в добро же, полностью однородное и единое. И вот в этом смысле приобщение к добру не является событием. Ничего не произошло, когда кто-то приобщился к добру. Добро как было, так и осталось равным себе, а никого, кроме него, никогда и не было. Субъект оказывается ненужным в двух случаях – когда объект оказывается ничем и когда объект оказывается бесконечностью. Во втором случае, субъект не просто исчезает, а вытесняется бесконечностью, то есть, в известном смысле, заменяется на бесконечность. Таким образом, безразличие к наружности добра связано с непротивопоставленностью ему, ведь только про другое-чем-ты возможен вопрос: что это такое? Если нет противопоставления, то не перед кем быть чему-то и не перед чем быть кому-то. Все, мир кончился. Как оно может быть добром, если оно – все, если всяк с ним непременно един? Как оно может быть чем-то? Добро? О чем это? Какое добро? Какое ОНО, если оно – все? Разве что-то есть, если имеющееся – все (ничему не противопоставлено)? Улавливаете? Того, что свободно, как в самое себя в тебя входит, нигде нет, потому что нигде нет тебя. В нем ноль объектности, «чтойности». Соответственно, в том, в кого входят как в самое себя, ноль «ктойности» – инаковости по отношению к нему.

Я хотел донести, что внешнего по отношению к любви мира не существует, а потому секунда любви неизмеримо ценней любой мысли о ней. Но если любовь действительно не окружена внешним миром, тогда то, что она не окружена внешним миром, есть не знание, а пародия на него. Неокруженность любви внешним по отношению к ней миром точно так же не есть обстоятельство или факт, поскольку нигде не проявляет себя, никак не проявляет себя вовне. Лучше даже сказать так: нет такого мира, где есть такой факт – ну, скажем, что кроме любви или бесконечного ничего больше нет, чтобы его (это факт) можно и нужно было засвидетельствовать, обнародовать, констатировать, вскрыть. Нет такого мира – улавливаете?

Если любовь действительно есть все или целый мир, то – смотри выше – она уже не есть все или целый мир. Она не может быть целым миром для кого-то (тем более она не может быть целым миром для того, кто одно с ней – для никого она ничто, отсутствие чего-либо). Целый мир – это просто недоразумение. То, что любви – достаточно, не может быть внешним фактом. Извне утвержденная достаточность оборачивается ее противоположностью. Другими словами, то, что любви – достаточно, не имеет значения. Не имеет значения то, на что я так хотел обратить внимание. Из любви не выйти по ошибке. «Ой, я подумал, то она – не все, и потому из нее вышел», - так не бывает. Ты не можешь подумать про все, что оно – не все, ведь для этого тебе нужно снаружи всего возникнуть, а это невозможно. Так не бывает. Поэтому не будет и необходимости себя поправить: «Любовь – это все, поэтому – возвращайся!»

Я же сам, обосновывая свой посыл, прихожу к тому, что полнота есть никакая не полнота, а ничто, а находящийся в ней – никто (кто-то может быть в чем-то, а в ничто, соответственно, – лишь никто). В таком случае, мое сообщение («из добра не нужно выходить наружу») звучит как: вот окруженное ничем ничто, внутри которого никого нет, и вот этому никто из этого ничто выходить в никуда не надо. Нечего сказать, великая истина!

Нет никакой нужды видеть, что когда есть полнота, нет нужды покидать ее. По-другому просто не может быть. А стало быть то, как есть, не имеет значения. Если другим образом быть не может в принципе, тогда есть не каким-то образом, а, скорее, никаким образом. В общем, я открыл псевдо-истину. Иными словами, мой вклад равняется нулю. 

Я намеревался сообщить, что когда ты – в полноте, уже неважно – в чем ты. Однако «лишнесть» выяснения, что есть, когда есть полнота, также не является проявляющимся вовне обстоятельством. Обстоятельством, которое стоило бы увидеть. Иными словами, ничего такого нет. Хотя, признаться, я и сам этого не улавливаю.

Конечно, я могу предпринять попытки, чтобы все-таки уловить, и, возможно, уловлю, однако попытки эти будут ничем иным как саморазрушением. Саморазрушением, вызванным нежеланием или неумением уйти, прекратиться, когда тому представился случай или подошло время. Удивительно: когда не желаешь или не можешь вовремя уйти – саморазрушаешься. «Добывание» информации, к «уловлению» которой я призывал, представляет собой путь к самораспаду. Так происходит всегда, когда добывают ненужное, увлекаются второстепенным, ищут несуществующее. 

Ха, здесь даже не скажешь себе: «Этого не существует, так что перестань это искать». Мое положеньице потруднее будет. Выруливания назад в таких случаях не предусмотрено. Улавливаете?