Все отменяется

 Если нечто действительно есть все, что только есть, тогда указание на то, что оно – все, что есть, будет профанацией, баснями, бессмыслицей.

И дело даже не в той формальной, технической причине, что единственность единственного некому отметить. 

Дело в том, что... Как бы это сказать? Если нечто действительно есть все, что только есть, тогда... Тогда все отменяется! Вообще все. Все полностью, начисто отменяется. Происходит возвращение в точку (в точку ли?), в момент (в момент ли?) до начала времен и пространств, до начала чего бы то ни было и каких бы то ни было событий.

Это как если все стерли и остался чистый лист. Когда есть единственное, что есть, нет единственного, что есть. Если есть единственное, что есть, значит все стерто и остался чистый лист. Нет. Даже и чистый лист стерся.

В самом деле. Вот вы говорите про нечто, что оно есть все, что вообще есть. Но если оно – все, что есть, то разве есть вообще что-нибудь? Разве есть что-нибудь, если есть единственное – ни с чем не сопоставимое и потому не выделяющееся, не проявляющее себя? Разве есть что-нибудь, когда ничто не выступает вовне – не издает звуки, не испускает свет, не греет и не обдает морозом? Есть великая тишина (пусть речь и идет о максимальной интенсивности, предельном бытии) полная равномерность, совершенная беспроблемность, безупречная чистота. Ничего нет, другими словами.

Вот вы говорите про нечто, что оно есть все, что есть. А я отвечаю: «Ерунда. Наплевать». Вы спрашиваете недоуменно: «Как – ерунда? Как – наплевать?» А я отвечаю: «А как на это не может быть не наплевать? Ведь если нечто есть все, что есть, тогда наплевать даже на то, что что-то – есть. Потому что это ерунда, что что-то есть». Ерунда или несущественность.

Если нечто действительно таково, что кроме него ничего нет, тогда решительно наплевать на все. С ним связанное. А раз ничего кроме него нет, то и вправду – на все. А уж на то, что кроме него ничего нет, что есть лишь оно одно – и подавно. Решительно наплевать на любые сведения, какие ни добудь. На любые сведения про то, что есть. Потому что никакого «того, что есть» нет.
Дело даже не в том, что единственность единственного не увидеть, а в том, что здесь нечего видеть. Вот, вот, сейчас, пожалуй, было максимальное приближение к сути. Здесь нечего видеть. Этого нет – единственности единственного. Нет такого. Потому, собственно, и не увидеть. Единственности в качестве того, что можно увидеть, обнаружить, не существует. Не существует такого внешнего проявления, как единственность. Это как бесконечность. Мало того, что ее не увидеть. Такого объекта (феномена) вообще нет. Потому ее и не увидеть.

Бесконечность есть. Но взятой как объект ее нет. С точки зрения наличия объектов, когда есть бесконечность – ничего нет. Нет ни одного объекта. Нет ничего, другими словами. Нечего видеть.

Нет никакого такого бытия всем-что-только-есть. Вот в чем дело. Когда нечто является тем, кроме чего ничего нет, нет никакого чьего-либо бытия в качестве всего, что только есть. Не на что указать, как на единственное. Ничто из того, на что можно указать, не будет единственным.

Единственность единственного не имеет никакого значения. Если что-то действительно, по-настоящему единственно, тогда... это уже неважно! Ну, единственное, и что в этом такого? Обычное дело. Необычность единственного совсем не в его единственности, а в… Что ни назови, все это будет обычным делом…

Хорошо, единственное, но разве может быть иначе? К чему на это напирать? Зачем на этом заострять внимание? Зачем заострять внимание на норме? Когда единственность абсолютно естественна – она не просто малозначима, она является чем-то вроде мифа, болезненного бреда, чем-то доисторическим, словно мамонт, и реальным не более детских страхов, навеянных сказками.

 Единственность – набор бессмысленных звуков, когда она и вправду имеет место. Слово, за которым ничего не стоит. Что это значит – быть единственным; всем, что есть? Это не значит ничего. «Ну, это когда ничего остального нет». «Ничего остального? Чего «ничего остального»? А что, возможно еще какое-то «остальное»? Что за бред вообще?»

По сути, единственность есть множественность, просто завуалированная, просачивающаяся контрабандой. Ее отголосок, эхо. Когда покончено с множественностью, приходит конец и единственности. Ничего, единственного, что есть, уже нет.

Миллион – можете быть. Сто – может быть. Десять – может быть. Два – может быть. Один? Одного быть не может!

Не для чего (не перед чем) ему быть одному. Нет, на фоне чего ему быть одному. Негде ему выступать в качестве одного. Поэтому один (одно) перестает быть чем-то, как является чем-то каждое из двух или миллиона. Поэтому один есть так, словно ничего нет. Слово «словно» даже, пожалуй, лишнее. Вот, скажем, мир существовал из двоих и вот они соединились в одно. Все, ничего больше нет. Совсем ничего. Потому что чем-то можно быть только по отношению к чему-то. Но это – не небытие, а, наоборот, бытие, исполненное полноты. Не смерть. Это жизнь, причем жизнь настоящая. Настоящая жизнь начинается именно в отсутствие кого и чего бы то ни было.

Ничего нет. Но как только станешь делать поправки, дескать, нет, это не небытие, это не пустота, здесь кое-что есть... так сразу сам себе не веришь: а почему бы не сказать кое-что об этом кое-что, например, что оно – все, что есть? Но «кое-что» проявляется «кое-чем» вовне, а все, проявляющееся вовне, не может быть единственным, что есть. Поэтому заявив, что когда есть одно – ничего нет, уже не имеешь возможности внести поправки и сделать уточнения, объяснить разницу между всем и ничем, между полнотой и пустотой, между небытием и абсолютным бытием. 

Ничего нет. Нет никакого «чего-то», когда есть все, что есть. Дальше – не продвинуться.

Сказанное далось путем выхода за свои пределы, за пределы ума. Я сумел, я смог. Это удача? Это беда! Не получается за мной пойти? Так ведь оно и к лучшему.