Бесплатное внимание

Когда слышишь звук, который не имеет внешнего приложения (не служит сигналом – уведомлением, предупреждением, обещанием), к примеру, шелест листвы в ветреный день, который есть как бы сам для себя, то он, этот звук, оказывается тем, чем представлено все бытие. («А где же остальная армия?» - спрашивают у храбреца, вышедшего в одиночку сразиться с отрядом неприятеля. «Я и есть армия», - отвечает тот.)

Когда мое внимание дарится чему-то бесплатно, тогда тем, чему оно дарится, представлено все, что вообще есть. Что из этого следует? А то, что не о ком задать вопрос: «А кто сейчас слышит шелест листвы?» Когда есть восприятие шума листвы, то в мире есть только этот шелест, мир состоит только из этого шелеста. Есть только шелест. Что из этого следует? Что нет даже его восприятия. Нет никого, воспринимающего, нет никакого восприятия.

Это довольно-таки серьезный аспект. Ведь очень много говорится о человеке. А человека-то нет! Меня – нет. Тебя – нет. Его – нет. Когда мы не преследуем шкурные интересы, есть только то, что мы видим, слышим, чувствуем. Как только что-то привлекло мое внимание само по себе, так сразу стало не о ком говорить, как чему-то внимающем. И если рассматривать человека в благородном свете, то есть не беря в расчет те моменты, когда он преследует шкурные интересы, то рассматривать будет некого. Такового вообще нет! – видящего закат, слышащего гул самолета, обоняющего запах костра.

Когда уделяют внимание феномену человека, то всегда ведь ведут речь о чем-то большем, нежели о существе, преследующем сугубо шкурные интересы. Однако взятого как раз в качестве «чего-то большего», никого – никакого человека – и нет вовсе.

Мы за него переживаем, о нем заботимся, а его вообще нет!

Никто не слышит гул самолета. Работники аэропортов сейчас в расчет не берутся и период войны – тоже. Когда кто-то лежит на траве в поле, беззаботно закрыв глаза, и слышит гул самолета, то это гул самолета так есть. Ничего и никого, кроме гула самолета, нет.

Ни о каком воспринимающем не может быть и речи. Как нет и никакого восприятия. Есть только бытие. Вот этих облаков. Никто их не наблюдает. Когда я рассматриваю их просто так, мое восприятие превращается в их бытие.

То, на что я расстрачиваю свои слух и зрение впустую для себя, представляет собой целый мир. А на целый мир не смотрят. Целый мир – он сугубо один. Им одним представлено все бытие.

Вот и раскрыт секрет бесстрашия, которым, правда, нельзя воспользоваться. Почему встречаются те, кто меньше беспокоится о себе, чем это принято? Кто они такие? Да, просто, те, кто не знают, о ком волноваться, позволяя себе видеть и слышать просто так. Конечно, «позволяя себе» – это всего лишь оборот речи. Ведь вот вы, например, попробуйте-ка, позвольте себе чуть умерить преследование шкурных интересов. Не получается? То-то же.

Просто есть те, кто знает, что волноваться не о ком. Конечно, «те, кто знает» – это я пошел на поводу у привычки. Чтобы вести себя так, словно тебя – нет, не нужно этого – того, что тебя нет, – знать. Достаточно просто не быть. Вести себя так, словно тебя нет – никак себя не вести. А никак себя не вести легче (удобней) всего никому – не тому, кто есть и что-то знает. Обнаружить себя отсутствующим – это не мысль заиметь, что тебя нет, а прекратиться. Нет проблемы в том, что кто-то не знает, что его – нет, потому что никого и нет. Невозможно заблуждаться насчет своего небытия. Тот, кого нет, не вскочит вдруг и не заорет что-нибудь непотребное. Соответственно, его не нужно будет вразумлять: «Дорогой, опомнись! Тебя же нет!» Некого согласовывать с его небытием. В соответствие следовало бы привести только кого-то с чем-то, а не никого с ничем. 

Небытие – это значит знать не о чем, нечего и незачем. Если чего-то нет в принципе, то этого уже непринципиально – что его нет, что нет чего-то; непринципиально, чего (именно) нет. Не нужно занимать какую-либо позицию относительно ничего, вырабатывать о нем какое-то мнение, с ним разбираться. Не нужно по отношению к ничто возникать (быть свидетелем). Признание несуществующего в качестве несуществующего проявляется в невыступании его субъектом. Хотя, конечно, лучше вообще не молоть чепуху про какое-то там признание. Было бы что признавать. Лучше понять следующее: бывает, что никто ничего не понимает, однако все идет как надо. Особенно это касается случаев, когда и нет никого и ничего. Лучше, впрочем, этого не понимать.

Они – эти несколько особые люди – не знают, что волноваться – не о ком. Это совершенно лишнее. Когда они есть – никого нет, а есть целые миры, которые якобы кто-то видит или слышит. Беспокойству за себя не в кем происходить.

Короче, есть люди, которые более настроены видеть и слышать просто так. И они чуть меньше за себя переживают, чем остальные, поскольку меньше, чем остальные, наличествуют.

И, кстати, нет никого, кто никогда не воспринимал просто так. Просто в ком-то это случается редко и на малые мгновения. Но даже мне это не чуждо, когда, гуляя по парку, я нет-нет, но отвлекусь от мыслей и забот, и на миг окажется, что никто ни на что не смотрит, что глаза открыты, но никаких глаз нет, что попавшее в поле зрения – это все, что есть, и, следовательно, ни в чьем поле зрения оно не находится, что вот, казалось бы, ходит по парку существо, однако, на самом деле, ничто не указывает на его наличие, потому как вот на том берегу высятся березы и, когда я их вижу, мир представлен только ими и кромкой берега, никакого смотрящего на них в мире нет.

Парки, леса, поля. Природа! Но время вернуться в город, где все звуки и виды (зрелища) предназначены для тебя, на тебя ориентированы. В город призраков. Въезжая в город, ты возникаешь. Возникнуть можно только в качестве пустышки. Ведь там, где нет целого (беспредельного, в частности, не ограниченного воспринимающим его или воспринимаемым им) бытия, возможны только пустышки.

Очередной парадокс. Облекаясь кровью и плотью, рождается лишь иллюзия. Эта иллюзия, впрочем, иногда способна даже догадаться, что она – иллюзия. Впрочем? Даже? Очередная иллюзия – вот что такое эта догадка. На иллюзии перестают обращать внимание. Узнать (догадаться), что нечто есть иллюзия, нельзя. Знать тут нечего и не о чем. И некому. Ведь рядом с ней не взяться кому-то. Субъект иллюзии будет лишь ее продолжением. Как не взяться кому-то и перед целым миром. Ведь его тоже не выделить, только уже не оттого, что его – нет, а оттого, что кроме него нет ничего другого. Ведь появиться (зрителем, исследователем) можно только перед тем, что является частью; появиться в качестве дополнения (в качестве остального); появиться, чтобы зафиксировать (описать) внешние проявления, а какие могут внешние проявления у всего?

Нет внимающего. Едва мы поднялись над борьбой за выживание, как нас-то и нет. И не нужно быть философом, не нужна изощренная система аргументов. То, что это – так, вполне очевидно уже на уровне ощущений: когда слышишь шелест листвы, ничто не отсылает к паре неких «ушей» (что это? что еще за уши?!), ничто не подразумевает их наличия – этих якобы слуховых устройств. Шелест листвы совершенно сам по себе. Он происходит нигде и везде. Нет никаких зрителей (то бишь слушателей), когда он есть. Шелест листвы исчерпывающ и им заполнено все. Это ощутимо ясно...

Нет! 

Все разворачивалось вполне красиво и стройно. Но это только на первый взгляд. И на позитивной ноте, на ноте достижения, на ноте увенчания результатом, пусть скромным, но каким-то, закончить не получится, потому как нельзя. Нет на то оснований. Зато есть резоны сказать «нет».

Нет! Все это пустое. И обнаруженное на уровне абстрактного мышления благодаря сложной системе аргументов, и выявленное посредством более непосредственного «ощущения», все это – не то.

Некому ощущать, что кроме шелеста листвы никого нет. Незачем и невозможно следить за тем, как кто-то слышит шелест листвы, тем более понимать, что здесь, на самом деле, никто ничего не слышит, а есть цельное бытие-в-себе. Разве цельное бытие-в-себе показывает себя вовне? Разве можно выступать где-то цельным бытием-в-себе? Разве оно для кого-то, цельное бытие-в-себе? Разве возможно, чтобы оно было предметом в мирке чьего-то умишка? Среди других предметов. Разве то, что про что-то поняли, будет цельным бытием-в-себе? Разве его не достаточно, чтобы были что-то или кто-то еще? Разве это часть пары – например, разве это материя, чтобы был еще дух, разве это картина, чтобы был еще зритель? Цельное бытие-в-себе – это значит нет объекта, как незавершенности, с которой следовало бы разобраться субъекту, это значит им одним представлен весь мир.

Шелест – все, что есть (даже листвы, коей он, казалось бы, шелест, к слову сказать, нет тоже). В момент, когда есть только шелест, зафиксировать, что есть только он один, некому. Кто-то появляется лишь с началом преследования шкурных интересов, и ему дела нет до того, что было, когда его не было. Ну, разве что по недоразумению может он этим заинтересоваться. Но в любом случае – безрезультатно.

Безрезультатно и для него, и с точки зрения выяснения истины. Ведь корыстолюбцу – мало того, что это ничего не даст – все равно не разобраться в том, что ему в корне чуждо; а истины, подобные тому, как чье-то принципиальное небытие или бытие всем, что есть, и не истины (не факты) вовсе – не о ком говорить, что его – нет, и не о чем – что оно есть все, что есть. Единственному, что есть, в отсутствие остального, не нужно уже быть единственным, что есть – не нужно отличаться, а заодно и допускать того, кто бы его отличил. Ему ничем (никаким) не нужно быть. Ему не нужно быть отмеченным, признанным – все это навсегда осталось там, где разные, многие и частичные. Другими словами, в фиксации единственного, что есть, нет никакого смысла. Единственное, что есть, останавливает всю эту свистопляску – быть таким-то (тем-то), характеризоваться так-то, определяться тем или иным образом.

Можно выразиться и так, что в реальности – которая тогда (насколько реальность может быть «когда»), когда мир воспринимается просто так – никого нет, так что знать о том, что никакого слушателя, когда слышится шелест листвы, нет, может только кто-то нереальный. А для кого в пределах реальности (как если бы у нее есть пределы) нет места, тот попросту не нужен, а, соответственно, и ненужны все его свидетельства. В нем нет правды, коль скоро его – нет в правде.

Вся добытая им информация – пустое. Ведь ничего такого нет – начиная с бесплатного восприятия мною гула самолета, которого (восприятия) на самом деле нет, потому как есть только гул, причем гул без самолета даже. Нет и этой истины, этой мысли, вернее этого факта, в мысли выраженного, есть только гул. Нет факта гула. Явления (внешнего проявления) гула. Есть лишь гул, один только гул, которого, если уж говорить начистоту, нет тоже, потому что все, что по-настоящему есть само по себе, абсолютно ненавязчиво, то есть присутствует так, будто ничего нет, не порождая никого рядом своим активно демонстрируемым наличием, а вовлекая в себя своей размытостью, не позволяющей возникнуть разделению, как возникает оно между резко очерченным и всем остальным. Когда ты в некоей (такой-то) размытости, то это не нечто – такое-то, это все – такое-то, это не только одно – такое-то, но и остальное – такое-то, и ты сам – такое-то; таким-то уже выступает не отдельное, не что-то, а не что-то – оно уже не такое-то, а практически никакое, ведь «не что-то» не может быть каким-то таким-то, его таковость (такоетость) тоже размыта, ни от чего не отдельна…

Между прочим, я только что выдал мысли, фиксирующие факты, которые вряд ли есть, коль скоро все, что есть, размыто и ненавязчиво – настолько, что не до фактов. 

Вот и еще один несуществующий факт зафиксирован...

Если журчание ручейка действительно не отсылает ни к какому слушателю, тогда к какому такому ни к какому слушателю оно не отсылает? Нет никого, воспринимающего просто так, без корысти, чтобы было позволено появиться суждению: «Когда воспринимаешь что-то просто так, то исчезаешь». Коль скоро кто-то есть, рано еще говорить о чистоте восприятия. Коль скоро есть чистота восприятия, говорить о ком-либо уже поздно. «А человека-то и нет!» - вздумал ты сообщить, однако человека нет там, где даже о его отсутствии говорить уже неуместно. «А человека-то и нет!» - захотел ты удивить человеков, но тогда к тебе вопрос – каких: тех, которых – нет, или тех, которые преследуют шкурные интересы? Если есть одно только журчание, то куда показываться его единственности? Где может быть видна единственность? Имеется ли такая внешняя характеристика как единственность? Нужно ли быть выделенным единственному – из чего и перед кем? Если есть одно только журчание, где оно слышно? Где оно звучит, чтобы его там послушать? Журчание не слышно. Деревья на том берегу не видимы (именно раздельно). Ничего такого не происходит – ни журчания, ни (стояния) деревьев.

Все сделанное открытие, претендовавшее на то, чтобы быть открытием большим, чтобы быть Открытием, рассыпается на глазах, становится прахом. Все составляющие воздвигнутой конструкции слишком условны, в итоге условностью оказывается она вся, оборачиваясь не космосом, а хаосом. Возвращайся-ка к преследованию шкурных интересов! Там тебе быть уместнее. Слушать просто так, смотреть на то, что есть как на данность, тебе мало. Точнее, кажется, что мало. И потому кажется, что ты этого не умеешь, что тебе это не близко.

А что тебе близко, так это контролировать, овладевать, соотносить с собой, адаптироваться, закрепляться, осваивать и присваивать. Беспокойство ведет тебя. А беспокойство всегда является беспокойством за себя. Ведь как только кто-то перестал за себя беспокоиться, он освободил от соседства с собой остальной мир и мир оказался чем-то самим по себе существующим, то есть Целым – тем, беспокойство за что исключено в принципе. Ведь как только кто-то оказался приобщен к бытию покоя, то непременно к такому бытию, которое не может быть ограниченным (вряд ли можно успокоиться, будучи обложенным со всех сторон) – не может быть тем, к чему оказалось приобщено одно, но не приобщено другое. В этом смысле, заявляющие, что дескать, «я не за себя беспокоюсь, я-то ладно, но за людей, за брата своего переживаю», неизбежно лукавят.

Причем беспокойство в твоем случае столь велико, что привнеслось даже туда, где, казалось бы, не о чем (не о ком) уже беспокоиться. Оно до такой степени неотвязно, что ты видишь во всем лишь новую пищу для беспокойства. И везде ее находишь. Даже там, где ничего и никого нет, и ничего не происходит. Даже из покоя сделаешь суету, если ничего, кроме суеты, не знаешь.

Хотя… Разве может суета ворваться в покой? Разве можно попасть туда, где ничего и никого нет?  Возвращайся-ка к преследованию шкурных интересов, фантазер.