Держать за никого

Совершенство не выявить извне. Как не вывести снаружи и самодостаточность чего-либо. Или абсолютность. Полноту. Цельность... В самом деле, как нечто может выглядеть полнотой (и/или как полнота может выглядеть чем-то), если полнота – это когда нет ничего вовне? Все, что устанавливается извне, заведомо неполно. Как заведомо неполно и просто фигурирующее во внешнем по отношению к нему мире. Полнота является полнотой не для того, чтобы это оценили, отметили. Так по определению. Иными словами, она есть полнота не для кого-то, ни для кого. Она свою «полность», так сказать, не афиширует. Это, так сказать, закрытая информация. Как информации для чьих-то глаз ее нет. Ее нет, как явления в мире. В мире нет такого явления, как полнота.

Самостоятельность, выведенная извне, это уже зависимость. А свобода, установленная кем-то, уже ему, стало быть, принадлежит. Зафиксированная бесконечность окажется измеренной, то есть не бесконечностью вовсе. Глядя со стороны, можно увидеть лишь внешнюю ценность чего-либо, но никак не его самоценность. Как говорится, хоть убейся.

Самоценному нужно знать, что оно такое, не больше, чем мне нужно знать, каким меня видит слепой. Самоценное таково, что то, каково оно (чем выступает), не имеет значения. То, каково оно (чем является – является куда-то), совершенно неважно. Слепой видит ноль меня. И если меня очень интересует этот ноль, если я этим нулем озабочен, заинтригован, то я явно сумасшедший.

Понятия совершенства, абсолюта, полноты, гармонии, самоценности, бесконечности и т.п. суть недоразумения. Чем угодно другим – да, но вот назвать полноту именно полнотой будет натуральным преступлением. Поименуй хоть горшком – пожалуйста, но именно назвав ее полнотой, обижаешь полноту больше всего. Представляй ее невесть чем, но именно представляя ее полнотой, совершаешь самую большую ошибку. Выглядеть полнотой (для кого-то) – это же верх нелепости! Выглядеть можно чем угодно, только не полнотой. Ты видишь нечто таким, каково оно есть относительно тебе и только. Чтобы увидеть нечто безотносительно тебе, ты должен испариться, но раз ты испарился, видеть уже некому.

Безотносительное мне не может быть мной уловлено. Чтобы безотносительное кому бы то ни было действительно было кому бы то ни было безотносительным, НУЖНО, чтобы оно не было чем-то для кого-то. Только когда оно ничто для кого бы то ни было, оно кому бы то ни было безотносительно. Самоценное ДОЛЖНО БЫТЬ для меня ничем, и поскольку для меня оно – ничто, ему совершенно неважно, чем оно для меня является. «Меня» здесь вполне можно выкинуть. Поскольку оно есть ничто, совершенно неважно, чем оно является.

Если для меня полнота есть ничто, то и я, по крайней мере применительно к ней, есть никто. В самом деле, я – никто, когда я ничего не воспринимаю. Когда я не вижу и не слышу, я как бы выключен. Пока я простаиваю, я сплю. Прозябающего субъекта не бывает – субъект есть только во время выполнения своих функций. Ввиду отсутствия объекта он отсутствует тоже. Если для меня чего-то нет, то нет и меня по отношению к нему. Стало быть, полноте все равно, чем она является для меня, не только оттого, что для меня она – ничто, но и оттого, что меня по отношению к ней вообще нет. Соответственно, и мне все равно, что есть для меня полнота, поскольку, первое, она для меня – ничто, и, второе, меня вообще нет.

В полноте гораздо важнее то, что она есть ничто, нежели то, что она есть полнота. Полнота полноты не имеет внешнего значения. Внешнее значение полноты равно нулю. Отметить внешнее значение полноты – значит не увидеть ничего, увидеть в полноте ничто, ее не увидеть. А когда видишь в полноте полноту – она внешнее значение обретает, в то время как суть полноты как раз в обратном – в отсутствии ее внешнего значения.

Полнота не может быть полнотой вовне. Вовне она никакая не полнота. Вовне она есть ничто. Понятно, почему – при правильном раскладе – не возникает никакого желания выяснять, что она такое. Будь она полнотой, полнота не была полнотой. Полноту обретают, становясь ничем. Становясь ничем для внешнего мира, однако не переходя при этом в небытие, становятся полнотой. Целым миром. За рамки которого незачем выходить, ибо выходят во что-то, а не в ничто. Собственно, то, за рамками чего ничего нет, рамок не имеет. Ибо рамки, отграничивающие от ничто – не рамки. Там ничего нет, нет даже самого «там» – куда идти? Зачем? Вопроса о том, что есть целый мир (бесконечность), не стоит вовсе. За пределами всего ничего нет. Да и нет у него никаких пределов. Выходить некуда. Выходить незачем. Здесь – все. Целый мир не имеет никакого внешнего значения. Потому и неважно, в чем оно состоит. Целый мир оказывается ничем. В этом проявляется его полнота, а не в том, что он оказывается полнотой – целым миром. Целый мир есть ничто, поэтому и не надо беспокоиться, что он такое. Естественно, он не ничто, а все. Но в данном контексте, это одно и то же. Нет ничего, что нужно устанавливать про бесконечность. Бесконечность – вовсе не бесконечность, а ничто. Абсолютная свобода. Какой видит ее внешний наблюдатель, совершенно неинтересно. Ведь он ее не видит. Да его и нет. Разве интересны тебе твои внешние проявления, если таковых нет? Не все ли равно, как ты проявляешься во внешнем мире, если ты в нем не проявляешься никак? То же самое, если никакого внешнего мира нет. Найдите чудака, который будет выяснять, каков он даже не для слепого – для никого. Такого не сыщешь.

Полноте неинтересно, как видит ее тот, кто ей не нужен, кого она не подразумевает. Но будь она для него чем-то, разве не любопытно было бы, чем именно? Поэтому, чтобы это было неинтересно, ее видят ничем, ее ничем не видят. Разве может она быть чем-то перед тем, кого держит за никого? Так не бывает, чтобы кого-то держали за никого и при этом ему чего-то бы показывали. И так не бывает, чтобы кто-то что-то видел, и при этом это было неважно. Только тогда неважно, что видят, когда не видят ничего. Если что-то видно, то, стало быть, этому важно быть увиденным. Важно для обеих сторон – и для той, которая видит, и для той, которую видят.

В самом деле, как мне, к примеру, увидеть существующее не для зрителей, если таковое представляет собой самодостаточность? По отношению к самодостаточности адекватным будет не видеть, а признать свою лишнесть, самоустраниться, уступить самодостаточному свое место, ведь то, чего одного достаточно, не имеет границ, поскольку ничего из имеющего границы достаточным быть не может. А если ты не самоустранился, значит видишь в самодостаточном то, что существует для зрителей, то, чем оно не является – существующего не для тебя, другими словами, вовсе не видишь.

Подающее мне знак: «Я тебе не служило, не служу и никогда служить не буду», - оказывает мне услугу. Если важно показать (сообщить) внешнему миру, что я есть безотносительно ему, не для него, что я его вообще не предполагаю и считаю за ничто, то верно обратное. Поэтому, чтобы не было верно обратного, ничего такого не показывается. А раз не показывается, то и не видится.
То, что внешнего значения (значимости относительно внешнего мира) не имеет, вовне не транслируется. Скажем, факт, что нечто съедобно, имеет внешнее значение. Как и то, кстати, что оно несъедобно. В свою очередь, невозможно, чтобы внешнее значение имела цельность, коль скоро цельность – это когда не имеет значения сам внешний мир.

Если в полноте увидели нечто, тем более – полноту, это будет ее поражением. Полнота никогда не будет полнотой вовне. Поэтому совершенно неважно – что она вовне есть, то есть просто – что она есть, чем является. Всякому спрашивающему про полноту: «Что это? Чем оно является?» - можно задать встречный вопрос: «А может ли то, что не является никуда, не является нигде, вообще чем-то являться?»

На всякий случай, можно еще раз подчеркнуть, что внешний наблюдатель, пренебрежительное отношение полноты к которому неоднократно подчеркивается, не есть некто реальный. Заступиться здесь не за кого. На самом деле, меня или кого-то еще не просто нет по отношению к полноте. Нас нет, как ей иного. Ведь полнота ничто не как то, чего нет, а как никому и ничему не иное. В этом смысле и я – никто как не иной полноте. Впрочем, раз уж я не иной ей, то говорить обо мне, выделять меня уже приходится. Выразим все это чуть иначе. Полнота держит за никого не кого-то – никого. В небытие полнотой выталкивается никто (иначе, если ею отторгнуто нечто живое, она не будет полнотой и единством). В свою очередь, «кого-то» она в себя забирает. Некто оказывается к полноте приобщенным. Правда, поскольку всякое подлинное единство однородно и неразложимо на составляющие, в качестве отдельности никого, в таком случае, уже нет. В этом смысле приобщение к полноте есть та же смерть или, помягче, прекращение.

Вернемся к основной линии. В полноте гораздо важнее то, что она, не будучи небытием, тем не менее есть ничто, нежели то, что она есть полнота. Потому что только в том случае, если она – ничто, нет нужды разбираться, что она такое. А именно это обстоятельство является преимуществом, достоинством, особостью полноты. Когда не нужно ничего выяснять – можно расслабиться. Когда не нужно ни с чем разбираться – нет разделения. А когда нет разделения – только тогда есть жизнь. Когда того, что есть, достаточно, и не нужно его ничем подкреплять, усиливать; когда одно не требует соотнесения с другим – можно быть, а не суетиться. Правда, такой возможностью не воспользоваться никому, она есть только у никого. Но это – уже другая история. А эту подытожим так: полнота преимущественна в силу именно того, что она – ничто, а вовсе не в силу того, что она – полнота.