Привет от графомана

Почему действительно талантливый человек, даже если его труды не получили должного признания (хотя это еще вопрос – что может считаться таковым), или, скажем, вовсе уничтожены пожаром, не будет из-за этого переживать, мучиться? А вот графоман, настрочивший гору банальностей, будет и еще как?

«О, ужас, все сгорело, какой кошмар!» - чем глубже, вдохновеннее было утраченное произведение, тем меньше будет такого рода стенаний. И наоборот. Как ни странно. Нельзя ведь не согласиться, что здесь имеется известный парадокс. Хотя бы на первый взгляд. Кто, создал по-настоящему великое произведение, тот спокойно примет его утрату вследствие несчастного случая. Во всяком случае, куда спокойнее, нежели тот, чьи писания (картины, партитуры etc.) были всего лишь претензией на подлинное творчество. Больше того, талантливый, гениальный человек настолько не дорожит своим сочинением, в которое, казалось бы, вложил всю душу, настолько не делает из него иконы, что может запросто по забывчивости оставить его у друга (вообще не разбирающегося в искусстве), в вагоне, в гостинице или еще где. Он даже с трудом всей своей жизни, если суждено тому сгинуть, простится с легким сердцем. Неожиданно, непонятно! 

Впрочем, выражение «труд всей жизни» – это, скорее, про графомана, а не про гения. Ибо именно графоман корпит над чем-то изо дня в день и из года в год, подпитывая из значительности того, что он делает, ощущение и своей собственной значимости. Гений же легок, непривязлив. Он может с головой уйти в то, что его занимает, но он никогда не будет вымучивать, надрываться. Гениально получившееся само собой, гениальное естественно, ненатужно. И оно совершенно не претендует на то, чтобы быть этаким достижением, подвигом или чем-то таким, рядом с чем еще непременно стоит его автор, неустанный трудяга, ах, сколько сил он потратил и сколько потов с него сошло, давайте же ему поаплодируем. Конечно, неверно будет утверждать, будто гениальное дается без усилий, и, однако же, оно таково, что его автор практически не учитывается, словно его и не было, словно не было трудов и пота.

Почему действительно незаурядный человек, говоря шире, куда меньше переживает из-за стесненностей быта, ограничений, накладываемых обстоятельствами, людской недооценки и прочих невзгод, из-за того даже, что вообще жизнь не сложилась, по сравнению с обычным бумагомаракой? Почему у таланта есть такие качества как душевные широта и щедрость, незацикленность на себе и бесстрашие, а у лишь мнящего себя творцом – нет?

Объяснение заключено в том, с чем талант имеет дело, а бездарь – нет. 

 Заурядно – плыть по течению, незаурядно – против; заурядно – быть рабом, незаурядно – свободным, заурядно – верить кажущемуся, незаурядно – взаимодействовать с тем, что действительно есть. Это было лишь приближение, суть же разницы, в нашем констексте, заключена в следующем: заурядно – жить временным, незаурядно – непреходящим; заяурядно – увлекаться частным, фрагментарным, отрывочным, незаурядно – посвящать себя целостному, окончательному, завершенному. Только что-то, уже не являющееся ступенькой или звеном, по-настоящему интересно. Соответственно, из человеческих занятий и их продуктов заслуживает внимания только так или иначе связанное с чем-то безусловным и безотносительным.

Короче говоря, действительно одаренный человек потому и является таковым, что обращен к чему-то самоценному и самодовлеющему; что через него оно каким-либо образом проявляется. Он захвачен – в свои лучшие моменты – тем, что воплощает собой полноту (завершенный, целостный мир). Значительность творений таланта, тем более гения связана с тем, что он, как говорится, глубоко копнул. А если поверхностный слой составляет относительное, кажущееся, прикладное, то на глубине залегает уже оно – окончательное, абсолютное, самобытное. В отличие от банального, выдающееся случается, если человек ориентирован не столько на то, что имеет внешнюю ценность, сколько на важное само по себе – скажем, когда актер продолжает оттачивать роль, хотя гонорар и успех уже гарантированы, добиваясь правдивости уже ради самой правды.

Иными словами, у того, кто и впрямь одарен, а не лишь мнит себя таковым, имеется контакт с полнотой (завершенным бытием), которая только и сподвигает на нечто незаурядное. Можно было бы сказать, что полнота, гармония, целостность – вообще единственное, что достойно внимания или интереса, и в этом смысле одаренный человек – это скорее норма, нежели нечто выдающееся, если бы не то обстоятельство, что полнота и гармония – это вообще все, что есть. Так или иначе, имеет ли такое-то сочинение или такое-то деяние некое отношение к чему-то, невыводимому извне – именно через ответ на этот вопрос выводится его талантливость (в широком смысле этого слова) или заурядность. 

Итак, становится более-менее ясным, почему, что-то особое сотворив или как-то неординарно поступив, одаренный автор и не очень-то унывает, если не удостаивается общественного успеха или тому подобных дивидендов. Ведь он творит особое и поступает неординарно именно в силу своей связи с полнотой. Раз он и вправду талантлив, то он и вправду причастен тому, что самодостаточно, цельно. А коли так, то имеется у него и известная свобода от самого себя, включая свою не вполне удачливую судьбу. 

А возможно, он даже не считает свою судьбу неудачливой (как бы она ни выглядела согласно общепринятым меркам). Ведь у него есть... как мы это назвали?.. контакт с полнотой. Чего же боле? Ему ведома – через этот контакт – завершенность, он не чужд самостоятельного, беспричинного бытия. Беспричинному бытию ничего не нужно, чтобы быть, ему даже и быть-то не нужно – не будучи ничем, оно, тем не менее, не является «чем-то», не собрано в «нечто», в том числе – в какое-то там бытие; чтобы быть ничем (только в данном случае не в плане отсутствия, а в плане тотального присутствия) – ничего не нужно. Так от какой, скажите на милость, потери личного характера загрустить или впасть в тоску тому, кто сопричастен этой беспричинности – по крайней мере, в моменты этой самой сопричастности? Он – в контакте с полнотой, он, другими словами, знает, что полнота, мир законченности уже есть. Как после этого волноваться, что чего-то недополучено или что что-то не успел? Как после этого вообще волноваться за что бы то ни было? Полнота уже есть, и ему это ведомо не понаслышке. 

Хорошо, скажут, с личными неурядицами понятно, однако по поводу погибшей рукописи можно переживать не только в связи с тем, что не получишь славы, а из-за другого – что твое сочинение не поможет людям, не откроет им на что-то глаза, что, например, наука не получит импульс для нового витка своего развития… Да, из-за этого переживать можно. Но только не тогда, когда тебе ведомо, что полнота уже есть! Полнота уже есть – и можно не переживать ни за науку, ни за людскую слепоту. Достаточно соприкоснуться с ней, чтобы убедиться – это действительно так. Кроме того, человек, собирающийся просветить или воспитать других, побудить их к чему-то – это как раз таки типичный графоман. Как графоман и тот, кто воспринимает свою работу как вклад в науку или в искусство, как то, у чего есть свое место в некоем собрании. Талантливый человек не рассматривает то, что он создает, с точки зрения своего вложения в нечто более общее. Он просто дает чему-то, что очень просится, вылиться на бумагу, обрести плоть, не заботясь о том, что это (собой представляет) с внешней точки зрения. Чем бы оно ни было – он дает ему проявиться, исходя из совсем иного, нежели его внешнее  применение. Он не думает о том, какое оно займет место, ибо место можно занимать где-то, а где, где то, что самодостатачно; внутри чего то, что цельно?

Нечто уже не относительного, а абсолютного порядка, способность откликнуться на которое и есть, собственно, талант и гений (хотя это меньше всего личная заслуга, достижение «эго»), требует посвятить ему себя целиком. Не то, чтобы требует, просто это необходимое условие. Даже не условие, поскольку это совершенно естественно, тут и вариантов-то других нет. Иными словами, со стороны того, кто к ней обратился (а точнее ею настигнут), полнота подразумевает уже упомянутую самоотдачу. Раз она – все (если полнота – не все, то какая же это полнота!), то нельзя отдаться ей не полностью. Посвящая себя тому, на что не имеешь совершенно никаких видов, впускаешь его на свое место. Так что вот еще один критерий: произведение искусства как и подлинно благородный поступок – это всегда самопреодоление. А как переживать за свою незавидную судьбу или из-за своего невезения, если ты себя отдал, если тебя уже нет? За кого и за что переживать – особенно в тот момент, когда ты вложил себя в нечто самоценное, несводимое к наружной пользе? Вернее не вложил (а то возникают ассоциации с банковскими депозитами), но предпочел его – себе, пренебрег собой ради него. 

В свою очередь, как графоману справиться со своими неуспехами, если он не приобщен ни к чему безусловному, ни к какой беспредельности или бытию, из самого себя выводимому, являющемуся началом и концом одновременно? Разумеется, ему очень тяжело переносить тяготы и невзгоды. Разумеется, он чувствует себя уязвленным, если его рукопись сгорает или не получает ожидаемого внимания. И он трясется за каждую написанную им страницу. Ибо нет или слишком мало в нем независимого. Не произошло с ним, если выразить суть дела чуть по-другому, самоотдачи. Он может и писал-то как раз о полноте, о целостности. И потому-то ему мнятся важными эти страницы, что истинной полноты он не знает, ведь если б знал, знал бы и то, сколь мало смысла в писаниях по ее поводу.