Даже если ей ничего не нужно

Что я испытал, когда наконец-то обнаружил, что и мои товарищи по несчастью – вон тот, тот и та – тоже далеко не бесталанные люди? Что я испытал, когда наконец-то обнаружил, что и они многое понимают, что и в их душах тоже происходит очень важное? Что я испытал, когда наконец-то обнаружил, что буквально все на этом печальном корабле вправе рассчитывать совсем на другую участь? Что я испытал, когда наконец-то обнаружил, что заслуживаю лучшей доли ничуть не больше, чем любой из остальных его пассажиров? Что я испытал, когда наконец-то обнаружил, что ничем не отличаюсь от любого другого и любой другой ничем не отличается от меня?

Очень большое облегчение.

Печально, конечно, что я вынужден плыть в этих странных водах, в то время как мое место совсем не здесь, но! Но коль скоро я не единственный талантлив, умен и чувствителен, коль скоро я не единственная живая душа и коль скоро я ничуть не значимее, чем каждый из остальных, то это печально, конечно, но уже, как минимум, не супертрагедия. 

Невозможно рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом из-за своего неудачливого положения, если увидел, что таких как ты здесь полно, что ты не единственный такой, а всего лишь один из. Если ты признал, что все здесь значимы равным образом, то нет у тебя уже основания выпячивать одного себя.

Отсюда и облегчение. Ведь надрыв, преувеличенность страданий было обусловлено именно представлением о себе, как о чем-то уникальном.

Впрочем, облегчение – это только начало, или, так сказать, верхушка айсберга.

Обнаруживший, что им исчерпывается не все, что его жизнью не исчерпывается жизнь вообще, обнаруживает, тем самым, что жить можно не только собой и своей жизнью. Вон тот якобы другой – такой же, как ты. Стало быть, где между вами разделение? Его нет. Обнаружив, что другое тоже имеет самостоятельное значение, нельзя не обнаружить заодно, что можно радоваться и его радостям (лучше даже сказать – его радостями), жить его жизнью. Можно находить в нем себя. Мы можем быть причастны ко всему действительно ценному и важному, что происходит в душах наших соседей, переживая казалось бы чужое как свое. Ведь это «действительно ценное и важное» всегда больше отдельного существования, не от него оно происходит. Соответственно, ко всему, что есть в нас лучшего, можно подключаться, приобщаться другим. 

Можно ощутить себя не только в том, кто преисполнен покоя, радости или других светлых состояний, но также и в том, кому плохо или трудно, но тут уже случится не такое, что плохо станет и нам, а несколько иное: поскольку к нему добавимся мы, которым полегче, то полегче станет и ему. Тяжесть, сгибавшая одного, будет разделена на двоих и, в пределе, вообще нивелирована, сведена на нет. Ведь через наше к нему подключение он окажется подключенным не только к нашему бытию, но и к жизни как единству, которое беспечально в силу своей целостности. Демонстрация своей не-разности со страдающим, готовность принять чужое страдание как свое, будучи проявлением жизни как единого целого, преодолевает страдание как таковое. Если рядом с тем, кому плохо, оказывается сострадающий, страдание лишается своей первопричины, коей выступает ничто иное как отсутствие единства, неполнота, состояние разделенности, разрыва.

Обнаружение, что другой – это тоже жизнь, неполно. Куда полнее и последовательнее обнаружение, что другой – это ТА ЖЕ жизнь. Отдельная жизнь есть иллюзия – вот что, по сути, признается, когда признается, что твои товарищи по несчастью не меньше, чем ты, заслуживают лучшей доли. Нет никаких отдельных жизней – есть жизнь как целое, жизнь вообще, жизнь как нечто бескрайнее, неограниченное. И это не тот или этот, а жизнь вообще – талантлива и незаурядна, заслуживает лучшей доли; и не только заслуживает, но и, разумеется, ее имеет.

Но тогда – что за товарищество по несчастью? Что за печали? Откуда весь этот трагедийный пафос? Похоже, он был целиком и полностью завязан на представлении о себе как об исключительности. Ведь кому жизнь открылась как единство, не имеющее ограничений, тому не по чему страдать, не от чего унывать и не о чем жаловаться. Отныне он находит себя во всем. Нет такого, чтобы кончился он и началось другое. Да и нет никого (нет никакого «его», никакого заточенного в пределы «я»), коли нет другого; есть безбрежность, свобода, простор… Чего может не хватать бесконечности?

Печальный корабль-тюрьма существовал лишь до тех пор, пока ты, его пассажир, воспринимал себя как отдельность, изолированную от других, и полагал себя (нечто заведомо ограниченное) средоточием бытия. Полагал ошибочно. Теперь же, как только ты посмотрел на другого и обнаружил его не-меньшую  в сопоставлении с собой ценность, как только следующим (если не этим же) шагом жизнь открылась как бескрайний простор, все изменилось самым кардинальным образом. Унылое арестантское существование на поверку обернулось пиршеством жизни, полнотой бытия.

Еще вчера страдавший из-за того, что не имеет доступа ко всем благам из числа возможных, сегодня, если случилось обнаружение единства жизни, ты готов добровольно, с легким сердцем отдать вообще все, что у тебя есть. Кому-то нужно? Кто-то еще думает, будто ему что-то нужно? Пожалуйста! Кстати сказать, уже само внимание к другому самому по себе, безотносительно твоих интересов, представляет собой самоотдачу. Если же ситуация требует более деятельного поступка – за этим тоже не станет. Ведь за каждой жизнью стоит жизнь вообще, ведь каждая жизнь это и есть жизнь вообще, а чего не сделаешь ради нее? Даже если ей, на самом деле, ничего и нужно – тем более сделаешь для нее все.

Другой – этот тоже ты, тот же ты, та же жизнь. Не это ли стоит за самопожертвованием, когда, вместо того, чтобы скулить о том, как меня, несчастного обделила судьба, человек по своей воле отказывается от самого своего «я»? Самоотдача себя ради другого – ничто иное как следствие нахождения жизни (жизни вообще, всей жизни) в другой (любой) жизни, следствие обнаружения иллюзорности отдельного бытия. Раз оно иллюзорно, ты не цепляешься за свою жизнь как отдельность.

И, разумеется, не ради отдельной жизни происходит самопожертвование. Не «ты исключителен», а «наша с тобой отдельность есть фикция» – вот что сообщается тем, кто жертвует собой, тому, во имя кого он собой жертвует. Не «ради тебя как отдельного, имеющего пределы существования я делаю это», а «я делаю это ради жизни, не знающей чужого себе, которую я в тебе, через тебя вижу и которая есть вместо нас обоих». Жертвующий собой ради другого преодолевает всякую отдельность – не только свою отдельность по отношению к нему, но и его отдельность по отношению к себе.

Пренебречь собой ради отдельности невозможно. В том числе – чисто технически. Невозможно ею проникнуться, поскольку она от тебя закрыта, от тебя отделена. Поскольку кончаешься там, где начинается она. А как совершить самопожертвование, не проникнувшись тем, во имя чего отдаешь себя? Во имя чужого и чуждого собой не жертвуют.

Проникнуться кем-то или чем-то – значит убедиться в его самоценности. Однако самоценна именно жизнь вообще, жизнь как безбрежность. Закрытое пределами – любого размера – не есть полнота, не есть нечто, исполненное самостоятельного смысла. Поэтому собой жертвуют во имя того, что в себя впускает, не являясь чем-то определенным, закрытым.

Пренебрегают собой ради кого-то (чего-то) именно в той мере, в какой видят в нем самоценную жизнь, жизнь вообще. Мы пренебрегаем чем-то именно в силу того, что видим в нем отдельность (частность), а если кем-то не пренебрегаем – так только по той причине, что чувствуем, видим за ним (в нем, вместо него) жизнь вообще. Иными словами, пренебрегает людьми лишь тот, для кого жизнь не есть единство, кем поддерживается и питается разделенность.

Да, такой-то или такая-то с точки зрения социума есть отдельность, однако коль ты посвящаешь ему либо ей себя – свое внимание или здоровье, – так только вследствие того, что в этом с внешней точки зрения отдельном бытии  как минимум сверкнуло, если уж не воплотилось более основательным образом бытие как таковое, то есть как безграничность. Да, в глазах социума ты будешь поддерживать отдельность, но в случаях, о которых идет речь, глаза социума – это даже не то, чтобы несущественное, а вообще – несуществующее.

Когда ради нас совершается бескорыстный поступок, мы как бы получаем привет от жизни вообще, и содержание этого привета состоит в том, что, вообще-то, жизнь вообще есть вообще все, что есть. В случаях самоотдачи блага отдаются не столько ради того, чтобы кто-то ими воспользоваться (в собственное удовольствие), а чтобы и он, в свою очередь, обнаружил, что точно также не есть изолированное существование, оказался вовлеченным в жизнь как целое.

«Я не держусь за себя, и во всем вижу одно (жизнь вообще)», - вот что манифестируется тем, кто отдает свои блага кому-то другому. «Ага, вот здесь на пути жизни возник затор? Ну, так позвольте мне заплатить за исправление этого собой, ведь меня же (как отдельности) все равно нет». Правда, уже через сам этот поступок открывается то, что на пути у жизни, которая только что проявилась как безбрежное единство, никаких заторов нет и быть не может, ну так что с того? Как-то же надо выразить свое согласие с тем, что есть только жизнь вообще! Жизнь вообще щедра («вообще» здесь относится к «жизни», а не к «щедрости») и не может быть иной, поскольку именно через свою щедрость и показывает себя (как если бы было перед кем) жизнью вообще. И то, что она действительно есть в каждой жизни, проявляет себя как раз таки в том, что порой случается такое, когда во имя, казалось бы, чего-то совсем малого, незрелого, слабого, неочевидного отдает себя нечто большое, оформленное, сильное…

 

«Ага, а я здесь, оказывается, не единственный талантлив, умен и чувствителен». «Ага, вон тот и вон та тоже неплохо соображают». На самом деле, вовсе не подобное этим выводам происходит в голове того, кто открывает других как нечто самоценное. Ведь взглянуть на кого-то как на взятого самим по себе, увидеть кого-то самим по себе – значит отбросить всяческие сравнения. Сам по себе – читай несравнимый.

Когда видишь кого-то как «живую душу», то сам в этот момент словно исчезаешь. То есть действительно исчезаешь, а «словно» должно относиться к тому, что остаешься  в качестве физического лишь тела. Когда обращен к кому-то или чему-то самому по себе, тебя здесь как действующего лица уже нет, ты просто свидетель, чистое восприятие. И даже не свидетель, а воистину никто: воспринять кого-то самим по себе – значит, устранившись, оставить его одного (одним), как целый, весь мир. Поэтому невозможно сделать вывод, что он «тоже такой»: тоже как кто?

Когда твой ближний обнаруживается тобой как талантливый, ты обнаруживаешься как никто. Ну, или как тот, кто, так сказать, влился в состав этого талантливого ближнего. В общем, как только увидел талантливость своего соседа, себя уже потерял. В хорошем смысле слова. Полагание себя талантом развеивается как утренний туман на солнце, едва только в качестве талантливого узнается кто-то другой. Соответственно, и талантливость кого-то другого также всегда условна – именно как талантливость кого-то, ведь чтобы она была узнана, открыта, этот другой должен оказаться целым миром, а таковым не может быть никто из нас, взятых в своей отдельности.

Собственная талантливость отходит на десятый план, как тому и положено быть, коль скоро подлинно талантливо только нечто безграничное, такое, что никогда не будет чьим-то. О какой моей талантливости (или бездарности) может идти речь, если дело не во мне вообще?

Подлинно талантливое никогда не будет талантливым ТОЖЕ (заодно с кем-то или чем-то), потому что подлинно талантливое – оно всегда одно, единственное, а точнее, оно вне счета.