Делание вида

Не нужно доказывать про плохое, что оно – плохое. Не нужно доказывать про хорошее, что оно – хорошее.

Не нужно ничего выискивать, до чего-то докапываться. Ведь то, что действительно приходит, прорастает (например, во мне, в моем сознании), прорастает само. Не нужно ничего показывать, демонстрировать, совать в глаза – в том числе и себе: дескать, вот как все обстоит – так-то, а не иначе. Ведь все будет обстоять для тебя «так-то» лишь тогда, когда никаких «иначе» не будет. 

Другими словами, на единственно значимую истину – то бишь на истину абсолютную – указывать не надо уже в силу того обстоятельства, что она, абсолютная истина есть как все, что есть. Она изначально занимает собой все вплоть до самых укромных уголков; несообразного с ней, в нее невовлеченного – нет.

Когда никаких «иначе» не будет – то, что будет, будет уже не «так-то». Единственно возможное и абсолютное естественное – это уже не один среди разных вариантов, а как бы все варианты сразу. У чего нет альтернатив, у того их нет оттого, что оно уже не «одно из», не нечто определенное, ограниченное. Так, никогда не будет единственным по праву зеленый, потому что зеленый – лишь один из цветов. «Какое оно?» – вопрос не про единственное возможное. Оно неконкретизируемо, поскольку все конкретное предполагает и что-то другое. Абсолютно естественное есть уже не что-то, а все. Единственное возможное – все, что есть, а все, что есть, не может быть «таким-то», поскольку всякое «такое-то» – не все. Если у обстояния дел есть только один вариант и он единственен не в силу внешней причины, то этот вариант уже не нечто одно из (собственно, не вариант), но все, а все не может быть локализовано и отличено. Если за «таким-то» имеется в виду «все», вообще все, что есть, то это уже не «такое-то», а…. Похоже, располагающееся за «а» невыразимо, то есть может переживаться, но не мыслиться. И все же попробуем. Например, так: если дела обстоят инвариантным образом и это без какого-либо вмешательства извне, то они обстоят уже не таким-то, не определенным, а беспредельным, универсальным образом – образом, воплощающим собой уже не отдельное, но целостное – не впихиваемое в какие бы то ни было рамки, несводимое ни к чему из чего бы то ни было. 

Обстоящее органичным, само собой разумеющимся образом обстоит образом, не предполагающим других образов и потому превосходящим всякий конкретный, «такой-то» образ. Ни один из «таких-то» образов не будет образом органичным, естественным. Обстоящее «так-то» всегда будет обстоять нарочито, искусственно. Но если органичное не есть «такое-то», то его, стало быть, не нужно и помечать. Помечают именно «такое-тость», а ее-то и нет. То есть когда все будет обстоять для тебя так, как оно есть, тебе при этом будет нечего фиксировать – знать и понимать. Навряд ли найдется оспаривающий, что обстоящее так, как полагается (так, как оно обстоит на самом деле), обстоит именно естественным образом. И навряд ли найдется оспаривающий, что все обстоит именно так, как надлежит обстоять, как все обстояло бы по правде. Соответственно, если кто однажды придет в согласие с тем, как все действительно обстоит, он придет в это согласие без каких-либо умозаключений, оценок, принятых на их основе решений и т.п. Его «приход» в соответствие с тем, как все действительно есть, не сопроводится никакими мыслями, суждениями, открытиями в сфере познания…

Вполне уместно, развернуть разговор и в такую плоскость: если уж речь идет про обстояние именно всего, то все, взятое не как набор разного, а как единство, явно не может обстоять «так-то» в том смысле, в каком абстрактное не может иметь конкретного выражения. Единственно возможное, причем по праву, а не в силу обстоятельств, представляет собой бесконечность, невместимую в конечную, имеющие пределы форму. Иными словами, все, действительное все обстоит не как-то, а никак. Не имеет значения, каким образом обстоит все, как не имеет значения форма бесконечности. Бесконечность больше, чем содержание, чтобы иметь форму. Поэтому для согласия с тем, как все обстоит, не нужно что-то узнать или понять. Оно ж никак не обстоит. Что нужно знать про «никак»? И что нужно знать про «не что-то», коим является все? Для согласия с тем, как все есть, не нужно даже быть, наличествовать. Но к этой теме вернемся чуть позже. Пока же сделаем шаг назад.

Когда ты разоблачаешь плохое, ты есть мертвец, хоронящий мертвое. Когда ты утверждаешь хорошее, ты есть слепец, первый этому хорошему чуждый. Ведь хорошее не может не отличаться полнотой, то есть не быть тем, чему не нужны никакие дополнения – даже в виде своих утверждателей.

Иными словами, прав тот, для кого плохого – нет, а хорошее – естественно, то есть не подлежит выделению. Кто ничего не отрицает и ничего не утверждает – лишь пропитывается тем, что реально есть, растворяется в нем, никак его не отличая и не помечая. Кто не занимает стороннюю позицию ни по отношению ни к чему (ведь и быть свидетелем отсутствующего, и быть свидетелем присутствующего в качестве единственного равно бессмысленно). И потому не выступает ни судьей, ни ученым, ни советчиком, не имея ни суждений, ни оценок.

Разоблачение лжи – пустая трата времени. И столь же пустая – обозначение истины, ее отличение – даже в виде вознесения или защиты (нам же нет дела до неполной, частичной истины? да и отличение таковой если и будет осмысленно, то лишь отчасти, условно). Прав проходящий мимо. Мимо возможностей разоблачить пустое и засвидетельствовать полное. Не участвующий в спорах. Не высказывающий мнений. Ведь мнения не о чем высказать объективно. Да и некому, если уж на то пошло.

В чьем мире ложь уже разоблачена и истина уже победила (конечно, лучше сказать, тот в чьем мире лжи нет изначально, а истина изначально единственна и сама собой разумеется), тот не просто воздержится от громких заявлений – он просто лишен возможности сделать то или иное заявление. Но именно он – адекватен подлинному положению вещей. Правда, как-то его возвеличивать тоже, вообще-то, ни к чему. Ведь истинному положению вещей адекватно только оно же – истинное положение вещей. Когда есть истинное положение вещей, есть лишь оно одно. Некого восхвалять как самого адекватного.

Почему, когда в книге или в фильме присутствует морализаторство (то есть чувствуется, что автор не просто что-то показывает, а пытается склонить зрителя или читателя к такой-то точке зрения), то они уже не вполне представляют собой произведение искусства? Да, потому что морализаторством выступает ничто иное как разоблачение плохого (ложного) либо утверждение хорошего (верного). А это – лишнее.

В произведении искусства ложь уходит в небытие сама собой, и так же сама собой истина оказывается инвариантом. Ни в авторе, ни в зрителе произведения искусства, по мере его разворачивания, не проносится никаких суждений и выводов. Что-то ушло и оказалось небывшим никогда само, и так же само что-то пришло и оказалось бывшим всегда и единственно. Причем то, что было всегда и единственно, уже не «что-то» - его наличие ни на чем не отражается и нигде не проявляется. Поэтому когда случается единственное, что есть, то, в общем-то, ничего не случается – ничего, требующего быть отмеченным, признанным.

В произведении искусства нечего понимать. Ибо там обнаруживает себя не условная, а полная реальность, не частичная, а совершенная правда. Обнаруживает, опять же, нигде себя не обнаруживая (где себя обнаружить единственному?). Ты не нужен для того, чтобы была она (чтобы она занимала полагающееся ей место), как не нужен никто для того, чтобы того, чего нет, не было. Все, для чего ты нужен, будет пропагандой, рекламой, развлечением, но не произведением искусства. Все, что от тебя требуется применительно к произведению искусства – отдать свое внимание, сознание; отдать занимаемое тобой место. А дальше все случится само. Вернее, дальше окажется, что и случаться-то ничему не надо, что и случаться-то нечему.

Сработают законы мироздания – и сработают не в тебе, не в ком-то, и не где-то в месте, отличном от самого мироздания. Законы мироздания сработают в мироздании, кроме которого ничего (больше) нет. И сработают без всякого срабатывания чего-либо.

Никто ничего не понял, но и понимать-то ничего не надо – про то, чего нет, понимать нечего, а то, что есть, занимает собой все, в том числе и тебя, то есть ситуации, когда есть кто-то, кому нужно что-либо понять, просто нет. Никто ничего не понял, но при соприкосновении с подлинным произведением искусства никто уже не является прежним, ибо пусть в нем ничего не поменялось, зато поменялся он весь; ибо пусть ни в ком ничего и не поменялись, но зато никакого «кого-то» уже и нет. Никто ничего не понял, но этого и не требуется, ибо произведение искусства есть актуализация мира, где то, что есть, есть одно, есть единственно, и как таковое свободно от того, чтобы быть кем-то подмеченным, до чьего-то сведения доведенным, кому-то объясненным.

В произведении искусства (скажем, в книге, со страниц которой действительно пахнуло, обдало бытием, реальностью; не где она описана, но где она пропульсировала, вспыхнула; где не след ее, но она сама во всей своей живости) ничто не требует разъяснения. Все предельно ясно – до такой степени, что уже не скажешь, будто эта ясность – для кого-то, будто кому-то все предельно ясно. Предельно ясно уже не кому-то; когда все предельно ясно – никто уже не нужен, никого нет, ибо что такое быть кем-то, как не быть прояснителем? Когда все предельно ясно, то эту целостность уже не разделить на то, что ясно, и того, кому ясно. Предельно ясное не порождает в тебе мыслей, но занимает тебя как свою территорию. Предельно ясное есть целый, завершенный мир, напротив которого никто не стоит, как стоят напротив требующего прояснения.

Предельно ясное вбирает, а не отделяет. Нельзя почувствовать свою инаковость по отношению к предельно ясному – как это сделать, если оно входит в тебя, как в себя, и, ты, как в себя, входишь в него? С кем предельно ясное размежевано, чтобы быть предельно ясным кому-то (для кого-то)? Таковых нет. Чтобы появились от него отдельные, предельно ясное должно замутниться, стать неочевидным, закрытым – положить предел между собой и остальным, замкнуться, обособиться. Так что даже не в силу предельной ясности про предельно ясное не нужно ничего понимать – в силу того, что рядом, заодно с предельно ясным никого и нет. Когда проявляет себя последняя, окончательная правда (как в случае с подлинным произведением искусства), это случается ни перед кем. Поэтому ни от кого здесь ничего и не требуется. В частности, даже прийти к выводу: «Ага, теперь понятно, что вот это – хорошо, а вот это – плохо».

Я бы мог еще кое-что сообщить о произведении искусства, и я бы сделал это, если бы не горькое осознание, что возможность делать подобного рода сообщения связана с очень плохим обстоятельством – с тем, что я не в состоянии ни создать, ни воспринять произведение искусства. Кстати, будь иначе, я бы только этим и занимался – создавал или воспринимал (второе, между прочим, ничуть не ниже первого, а, может быть, даже и выше). Беда еще и в том, что это вышеуказанное осознание больше похоже на звон, который слышишь, да не знаешь, где он. Это осознание, в котором подлинного осознания нет вообще. Это только делание вида, что осознаешь.