Сети

Сперва – при актуализации бесконечного, так сказать, в мире чьего-либо сознания – создается впечатление, будто то, что актуализируется, представляет собой одну из линий бытия, одно из направлений среди других, одну из частей целого.

Так, столкнувшийся с добром, видит его поначалу как нечто, альтернативное злу. Встретившийся с красотой воспринимает ее в качестве чего-то, отличного от хаоса и недоделанности, иного им. Открывший для себя правду полагает ее лучом света, окруженным тьмой. Познакомившийся со святым (максимально лишенным эго) человеком, относится к нему как одной из возможностей жить. Почувствовавший, что любит, собирает любимое существо в нечто замкнутое, четко очерченное. И так далее.

Однако по мере приближения к тому, как все есть, происходит кардинальная перемена. Все оказывается не тем, чем увиделось вначале – увиделось в силу привычек, шаблонов, автоматизмов, в также поверхностности первого контакта.

Так, добро оборачивается не альтернативой злу, а тем, что само собой разумеется, то есть единственно возможно и не предусматривает других вариантов. Красота превращается в то, что, в силу своей самодостаточности, отменяет все остальное. Правда обнаруживает себя тем, что только и реально – светом, который ничем не ограничен, а, стало быть, не допускающим никакой тьмы. Через лишенного эго человека прорывается ни от чего не отделенное бытие, то есть бытие как целое, а не часть. Любимое существо предстает тем, что незамкнуто, открыто, вбирает в себя все и вся – собственно, то ведь и любишь, с чем не можешь разделиться, между чем и тобой исчезла граница.

Если есть воплощающее собой полноту и цельность, то оно есть в качестве единственного, что есть. Соответственно, если в добре, истине и красоте все-таки присутствует цельность, то... Они неотличимы и невыделяемы, не имеют иного себе, чтобы быть иным чему-то. Взятые как цельность они перестают быть тем, что может восприниматься и наблюдаться, с чем можно находиться в тех или иных отношениях. В известном смысле они перестают быть добром, истиной и красотой, превосходя то, чему может быть дано наименование. Ведь имя полагается тому, что фигурирует внутри чего-то большего, нежели оно само; то, по отношению к чему возможна сторонняя позиция; то, про что важно, каково оно снаружи. А какая разница, каково снаружи все, как оно выглядит? И ему – без разницы, поскольку выглядеть не перед кем, и всему остальному – тоже, поскольку всего остального и нет вовсе.

Добро существует для того, кто оказался вовлечен в нечто завершенное и лишенное пределов, но вовлечен поверхностно, по касательной. В чьем сознании бесконечное и полное актуализировалось предельно (вообще-то, оно только так и может актуализироваться), или, скажем проще, кто соприкоснулся с истиной, добром и красотой максимальным образом, тот не знает никаких истины, добра и красоты, не знает ничего и вообще отсутствует. Он находится там, где нет ни субъектов, ни объектов. А там (где нет субъектов с объектами) не находятся никто и ничто.

Резюмируем сказанное. Кто только-только соприкасается с красотой, для того она нечто, отличное от бардака или уродства, им противостоящее. Но если это соприкосновение состоялось, и состоялось должным образом, то уже не скажешь даже того, что красота теперь воспринимается им как неотличимое, как единственное, что есть. Все меняется куда более радикально. Ведь единственное, что есть, никем уже не воспринимается, иначе оно просто не будет единственным. Если соприкосновение с красотой состоялось, то нет уже ни красоты, ни того, кто с ней соприкоснулся – есть то, по отношению к чему не занять сторонней позиции, чтобы сказать о нем хоть что-то. Есть не-объект, не-явление. Не ничто, но и не что-то. Есть такое, что когда оно есть, можно смело утверждать, что ничего нет – во всяком случае, ничего, что требовало бы каких-то оценок, описаний, упоминаний, осмыслений и т.д.

Выше было сказано, что при подлинной встрече с цельным правда или красота обнаруживают себя, предстают, чем-то иным, нежели вначале. Соответственно, самое время сделать поправку – обнаруживает себя, если бы было перед кем обнаруживать; предстает, если бы было, перед кем представать. Случается, что нечто показалось нам малым, однако потом было признано за большое. В случае же с цельным, оно сперва показывается нам чем-то «одним из», а потом уже не показывается вовсе, потому что показываться вдруг оказывается некому, да и нечему. Если показываться некому (некуда), то, наверное, это связано именно с тем, что показываться и нечему. Показываться нужно где-то. Иными словами, чтобы быть тем, что может быть показано, нужно, например, предусматривать аудиторию – быть таким, что, бронируя для нее место, занимает собой не все. Также нужно быть охватываемым взглядом, физическим или умственным, более или менее локальным – удобным для восприятия.

Если есть, чему показываться, то есть, чему показываться кому-то, куда-то. Если есть, чему показаться, то такому, что предполагает внешний по отношению к себе мир, выступает чем-то отдельным, обособленным, выделяющимся из некоего фона. Однако ничего такого, когда есть цельное (ни с чем не разъединенное единственное), нет. В частности, когда есть цельное, нет объекта, разделенного с субъектом, то бишь никто не стоит ни перед чем и ничто не стоит ни перед кем, нет никого и ничего, как бы немыслимо это ни звучало. 

Собственно, подлинная встреча с цельным – это никакая не встреча, поскольку открыть нечто цельное – значит открыть его единственным, что есть, а такое открытие уже явно некому сделать. Встреча с цельным только в первую секунду выглядит встречей, поскольку уже во вторую секунду обнаруживается (не обнаруживаясь нигде и ни перед кем), что из встретившихся двоих одного, вообще-то, никогда и не было, а второе представляет собой все, что есть (причем не случайное все, что есть, а закономерное все, что есть, то есть бесконечное), чтобы еще с кем-то или чем-то встречаться.

Кто-то, дабы не допустить покушения на эти святыни, будет настаивать, что добро, красота и истина представляют собой все-таки нечто локализованное, некий феномен в мире, а не весь мир. Пожалуйста, пусть так. Но тогда среди разрушителей святынь он, превративший их в нечто местечковое и ограниченное, окажется первым.

Да, неограниченное и всеобъемлющее уже не будет чем-то. В том числе – и святыней. Однако единственное, чем все представлено, ничуть не проигрывает оттого, что не числится святыней в несуществующих головах и несуществующем окружающем пространстве. Единственному, что есть, не нужны никакие статусы или звания, равно как доминирование, господство, возвышение, подчеркивание его значительности или всякое прочее выделение, все это – заботы и устремления мелкого, ничтожного и временного, заведомо несамостоятельного.

Кому-то может показаться возмутительным – как это: нет красоты и нет истины? Но если бы можно было организовать его приобщение к красоте (или к истине, добру etc.), причем плотным, неотвратимым образом – мы бы посмотрели, продолжил бы он возмущаться…

- Кажется, я понимаю вашу мысль. Действительно, бесконечное…

- Что?! Понимаете!? Вы что-то понимаете относительно бесконечного, относительно полноты и цельности? А что про них понимать? С какой целью? Наконец, кому?

- Вы меня не дослушали, а уже кипятитесь. Я как раз хотел сказать, что хотя во многом понимаю вашу мысль, однако кое-что не вполне еще ясно. Не могли бы вы мне это прояснить, а именно: вы говорите про единственное-что-есть, что оно…

- Простите, что снова перебиваю. Но сейчас вы к кому обращаетесь? К специалисту по единственному-что-есть, по бесконечному? Но разве при том, что единственно и безгранично, находится некий пояснитель? Разве то, к чему прилагаются пояснители, бесконечно? И потом, кому этот пояснитель должен или может давать пояснения, если кроме бесконечного ничего и никого нет? Какая задача решается, какая цель достигается пониманием чего-либо про бесконечное или цельность? Цельности ничего (ни от кого) не надо, иначе она не цельность. А кроме нее ничего нет.

Цельность есть, но она есть так, что ее нет нигде. Ни в каком большем, чем она мире, она не проявляется, ни на чем, отличном от нее, не отражается, ни во что не вмешивается и ни в чем не соучаствует. Где есть бесконечное? Нигде, не выступая ничьим объектом, не выступая чем-то, отдельным от другого, остального и не имея потребности как-либо себя перед этим другим отстоять, утвердить или просто зарекомендовать (в свою очередь и ничему другому не нужно отстоять или соотнести себя с бесконечным, вступить с ним во взаимоотношения). Вы ждете пояснений? Но эти пояснения требуются несуществующему в присутствии цельности существу. Говоря иначе, пояснений не требуется!

- Ага… Вот как… Я понимаю! Да, здорово! Нас-то ведь с вами и нет.

- Не о ком понимать, что его нет. И некому.

- Да? И как с этим быть?

- Не знаю. Ответа нет.

- Проблема…

- Согласен, проблема. Зато единственное, что есть, и при том безграничное, не будучи чем-то, не является проблемой вообще. И ни одной проблемы (ни для кого и ни для чего) не порождает. Даже маломальского затруднения. Ну, например, затруднением было бы, если бы был еще кто-то, кому бесконечное трудно осмыслить. Но ведь такового и нет! Или, скажем, поскольку то, что невыделяемо, и не является чем-то, то, выходит, нет того, чего не выделить. А на нет и суда нет. Ну, понимаете, да? Если про что-то и в голову не придет спросить «что это?» (особенно, если все головы уже в это-то «что-то» вобраны), тогда то, что оно не определено, не является проблемой. Тем более, если всякая «голова» оказывается сплавлена воедино с тем, что не вызывает у нее вопросов, то есть то, что не вызывает вопросов, вообще не отделено от своего субъекта, чтобы говорить о чем-то и о ком-то. Это понятно?

- Вы же запретили мне понимать. Зачем же продолжаете все это говорить? Вы же сами сказали: если есть нечто, обладающее полнотой и самодостаточностью, то им исчерпано решительно все бытие. В таком случае, одно из двух. Либо его нет, и тогда нам не о чем говорить. Либо оно есть, и тогда нам тоже не о чем говорить (вы так убедительно показали, что про бесконечное, ни-от-чего-не-отделенное сказать решительно нечего), а вдобавок, говорить еще и некому.

- Я продолжаю говорить, потому меня это чертовски интригует и заводит. Благодаря этим рассуждениям, я верю, будто учавствую в каком-то большом деле, кажусь себе производителем ценнейшего продукта. И даже догадка, что это не так, представляется мне тоже важным продуктом, производство которого имеет смысл. Я, конечно, довольно быстро обнаруживаю, что это не так, но зато важным начинает мне казаться хотя бы это обнаружение…Понимаете, в случае с бесконечным, даже догадка, что всяческое разбирательство с ним ненужно и нелепо, является продолжением этой нелепости. Другими словами, выбраться отсюда нельзя.

- Выходит, самое лучшее, что я могу сделать, это покинуть нашу беседу? Уйду от вас подальше, да и все.

- Вы можете уйти. Я могу замолчать. Но, скажем так, внутри наших умов решения проблемы нет. Нет некоей заключительной мысли, последнего вывода. Всякий вывод будет ложью. Наверное, однажды мне просто надоест развивать свои тезисы. Я перестану видеть в этом хоть какой-то смысл. Но это не сопроводится каким-то новым пониманием, какой-то вспышкой: «Ага, вижу! Вот как все обстоит. Вижу и готов рассказать, поведать всему свету». Ничего такого не будет. Вы собираетесь покинуть меня под влиянием вывода: «Все равно о бесконечном бесполезно рассуждать». Но наличие такого вывода говорит о том, что внутренне вы все еще со мной, вернее, в той яме, куда я попал и откуда не могу выбраться. Да, я сейчас замолчу. А вы уйдете. Но расцепки пока не случится. Ибо слишком заманчиво то, в чьи сети мы попали, на чью удочку клюем.

Чтобы перестать клевать и попадаться, от нас – ни много, ни мало – требуется самопреодоление. А оно делается не нами и даже не с нами происходит. Мы даже не отметим такого события, не составим о нем мнения – ни для себя, ни для других. По большому счету это вообще не событие, ибо самопреодоление как выход из ограниченности своим «я» есть в известном смысле становление никем. А никем становятся перед кем? Перед никем же. И если что-то произошло с никем, то произошло ли что? Произошло ли что-то, когда, скажем, появился никто? Или ушел тот, кому давно пора бы уйти? Мы уже говорили об этом: произошло ли что-то, когда произошла бесконечность?

- А мне кажется, все проще. Я просто запрещу себе думать на эту тему – о бесконечном, цельном и т.д.

- Этот запрет был бы действенен, введи вы его так, чтобы вы даже не догадывались о том, что ввели какой-то запрет. И, кстати, запреты – это вообще не то. Поймите: подлинным решением будет только такое решение, которое вообще не просочится в сферу мышления, не станет предметом размышлений или обсуждений, а, наоборот, их остановит. В чем оно состоит, где оно и т.д. – это вообще не те вопросы, понимаете?

- Понимаю.

- Вот видите, как крепко мы застряли в этих сетях.