Начинаясь как сладкое

Должен ли тот, кому выпало плакать, роптать? Или, скажем, завидовать тому, кому выпало смеяться?

Вообще говоря, слезы ли, смех ли являются проявлением бытия. Вот бытие проявилось в плаче, а вот – в смехе. Бытие проявилось по-разному, однако само бытие в обоих случаях – одно и то же.

Так вот. Предположение состоит в следующем: иногда важнее «что», чем «как». В определенных случаях главное – что, а как – неважно. В определенных – как, например, в случае с бытием. Что есть бытие? Это то, что есть одно вместо разного. Это то, что только и проявляется, когда что-либо проявляется. Это то, что есть на самом деле, пускай и кажется, будто есть другое.
Вот из земли растет, тянется травинка – некая маленькая зеленая жизнь. Но ведь за всеми маленькими жизнями стоит что-то большое, общее. Вообще, за разным всегда стоит что-то одно. Разность всегда условна. Да и потом, реально ведь есть лишь то, в чем есть окончательность. А она есть именно в том, что едино и беспредельно. Памятуя об этом, уже не скажешь, что, дескать, вот растет травинка. Это не травинка растет. Это проявляется бытие. Это не с травинкой имеешь дело, травинка – всего лишь предисловие, начало. Предисловие и начало того, что безначально и не требует предисловий. Нет никакой травинки. Вернее есть, но уже не как маленькая зеленая жизнь, но как что-то размером со все. Если через что-то пульсирует бытие, если что-то есть ничто иное как его, бытия манифестация, если вместо чего-то, на самом деле, есть вечное и бескрайнее, то впору забыть о каком-то там «что-то».

Если что-то есть, то это лишь кажется, будто есть такой-то предмет или такое-то существо. Если уж бытие представлено, то представлено непременно чем-то цельным, бесконечным. Если что и есть, так только нечто (термин «нечто» здесь, конечно же, нелеп, но, увы, против законов языка не попрешь) беспредельное, единое, полное – исчерпывающее собой все бытие. Если быть, так только абсолютному, совершенному бытию. Если показался из-под земли росток, то никакой это ни росток (как нечто ограниченное, частное) показался. Показалось все бытие в своей беспредельности. И про него, соответственно, уже нельзя говорить, будто оно показалось – кому показываться-то?

Разве это кто-то радуется, когда звучит смех? Вовсе нет. Это не кого-то рассмешила шутка. Это не кто-то выиграл в лотерею. Или, наоборот, проиграл. Это проявляется бытие. То, у чего нет конца и края, вчера или завтра. Окончательное. Последнее. А являющееся последним конца уже не имеет. Наличие пределов – верный признак неокончательности.

Зачем обращать внимание на то, что прейдет? То, что есть смех (плач), как и то, что есть кто-то, кто смеется или плачет, временно. То, что есть бытие – вечно. Скажем иначе: вот кто-то плачет или смеется, однако в качестве смеха или плача происходящее мимолетно. Непреходяще оно лишь как проявление бытия – полного, всегда себе равного.

Вот кому-то грустно. Но что есть эта грусть, как не то, КАК проявляется бытие? А бытие – это именно тот случай, когда важно «что» и неважно «как». Ты бы хотел причаститься к бытию через радость? Стало быть, для тебя важна форма – то, как бытие проявлено. Но у бесконечного нет формы! Форма бесконечного неважна, не имеет значения. Она иллюзорна, надуманна. Если тебе важна форма – значит ты покамест соприкоснулся не с бесконечным. Будь иначе, ты потерял бы всякий интерес к тому, как именно оно выражено, чем именно воплощено. Форма однозначно важна в случае с тем, что имеет границы, пределы. Но если ты оказался сопричастен бесконечному, совершенно неважно, каким образом это произошло – через грусть или через радость. Совершенно неважно прежде всего для тебя самого.

И радующийся, и грустящий в равном положении еще и в том отношении, что их обоих равно нет. Есть бытие – заведомо безущербное, равное себе, цельное.

Можно подняться на уровень попроще, поближе к поверхности. Ситуация будет схожей. Вот кто-то радуется, потому что тот, кого он любит, находится рядом. А вот кто-то грустит, потому что с тем, кого любит, разлучен. Но разве эти радость и грусть не две грани одной любви? Не две возможности, не два способа любовь испытывать, проживать? Что такое страдание от разлуки с любимым и радость, связанная с его присутствием, как не два проявления одного и того же? В обоих случаях проявляется одно – то, как тебе дорог этот человек. Твоя к нему любовь. «А все-таки, признаться, переживать любовь в виде радости по случаю того, что любимый – рядом, предпочтительней, нежели в форме страдания оттого, что его, любимого, рядом нет». Спорить с этим тяжело. Однако возможно. Если ты выбираешь между способами проявить насколько бесконечно тебе кто-то дорог, то ты ведь занят собой, а не им. Не больно-то любишь, другими словами.

Многие ведь о ней – о любви – прямо-таки мечтают. «Пусть в мою жизнь придет любовь!» - заклинают они неизвестно (или известно) кого. Однако предложи им любовь в форме боли, сразу запротестуют – мол, это не то. Но разве не десятое дело «как», если происходящее – любовь? Вот есть два состояния. И в одном, и в другом есть любовь. А это единственное, что важно (имеет смысл). Если в каком-то из них любви нет, тогда да, действительно, предпочтительней другое – то, в котором любовь есть. Да, психологически это непривычно, когда цельность приходит через боль или тяготы. Непривычно, но не более того.

«Непривычно – это ладно. Это еще и тяжело – любить через страдание». Лучше сказать, этот вариант любви более взросл. В радости явно недостает зрелости, тогда как в принятом, неотвергаемом, проживаемом страдании есть еще и мужество, и сила, и достоинство, и глубина. И любовь через него подчас раскрывается полнее. Любовь через боль еще и более созвучна с мироустройством, более адекватна трагизму человеческой судьбы и куда менее надуманна по сравнению с картинами безоблачных идиллий. Счастье, явный перебор которого в вышеупомянутых картинах делает из людей идиотов, оборачивается весьма сомнительным благом. Зато боль, напротив, зачастую оказывается непременной составляющей того расклада, который снова превращает нас в людей.

Наконец, любовь не была бы любовью, не имела бы такого сверхзначения, если бы тот, кого она посетила, не оказался сопричастен миру полноты и единства. Сопричастен до такой степени, в какой страшно самому себе признаться. Зачастую, именно из-за этого страха и разыгрываются роли страдальца, безутешной жертвы роковых обстоятельств, фатальных ошибок и т.п. Именно в преодолении разделенности, в торжестве цельности и заключена суть любви. В этом смысле тоже ведь абсолютно все равно, каким образом это торжество цельности проявилось – перефразируя поговорку, от цельности цельности не ищут. Грусть, если она оказывается проявлением любви, содержит в себе еще и радость – неочевидную на беглый взгляд, но зато очень и очень основательную. Даже пришедшая через печаль и муку любовь, как сказал бы романтик, есть спасение, а если ты спасен, какого рожна тебе еще надо?

Жаркий летний день, когда растительность пышна и зелена, жужжат насекомые, снуют птицы. Свирепая метель над укрытым снегами простором. Что это как не две крайности одной природы, равнозначные с точки зрения ее экспрессии? В обоих случаях она показывает свое буйство, свои удивительные возможности. Наконец, в обоих случаях что-то есть, что-то происходит. А всегда, когда хоть что-то происходит, происходит все. И всегда, когда есть хоть что-то, за ним стоит, из-за него выглядывает, проступает и перехватывает на себя взгляд бесконечное, которое, раз уж оно бесконечное, ни за кем не стоит, ни из-за кого не выглядывает, и ничей взгляд к себе не приковывает, будучи всем, что есть. Как только бесконечное проглянуло сквозь что-то конечное, оно уже заслоняет, отменяет это конечное, ведь коль скоро есть бесконечное, ничего конечного, разумеется, нет.

Определять один из нарисованных выше пейзажей как более предпочтительный можно только условно. Скажем, относительно того, чья среда выживания – это тепло, лето – предпочтительней. Но для созерцателя, которому ничего не нужно, который свободен от личных надобностей, для художника – каждый из сюжетов равно достоин внимания или запечатления. Каждый из сюжетов дает пищу для вдохновения, служит его источником. Так не сходным ли образом радость и печаль есть две возможности обнаружить себя причастным бытию, два выражения базового, первичного ощущения, не уступающих один другому с той точки зрения, что за каждым из них стоит одно и то же? Через радость, печаль ли ты одинаково соприкасаешься с бытием, которое слишком огромно (до бесконечности), чтобы еще обращать внимание на то, КАК оно пришло с тобой в соприкосновение; которое слишком огромно, чтобы с ним было, кому соприкасаться. Какая разница, весело тебе или грустно, если вдруг оказалось, что никакого тебя и нет, если все места заняты чем-то таким, чему тесно в любых границах?

Да, с точки зрения существа, которому приятней радоваться, чем печалиться, первое лучше, нежели второе. Но сколько можно идти у этого существа на поводу!? Тем более, если это существо имеет существенные расхождения с правдой. Не отбросить ли к черту это стремление к приятности, превращающее единое – в разное, случайное – в значимое, объективно равнозначное – в хорошее и плохое, прекрасное и ужасное? Стоит ли учитывать капризы этого мимолетного существа, коль скоро потакание им отворачивает от действительно достойного, непреходящего зрелища – жизни как таковой, не ассоциированной ни с кем и ни с чем конкретно; жизни, которая больше, чем зрелище, потому что, не являясь иным никому и ничему, представляет собой уже не то, что созерцают, но то, чему себя уступают, как единству, явно превосходящему всякую множественность?

Кто отвлекся от своей ограниченности (в силу которой ему предпочтительно тепло либо, наоборот, холод), тому отказалось без разницы, КАК проявляется бытие; его захватывает не способ выражения, а выражаемое, потому как ничего кроме него нет – в том числе, каких-то там способов выражения.

Да, для кого-то дело обстоит так, что ему больше выпадали поводы грустить, в то время как его соседу – поводы веселиться, ну так что же? Они оба ели одно блюдо, пусть и с разных его сторон. Однако дело вовсе не в оттенках вкуса, коль скоро речь идет о таком блюде как бытие. Неважно, какой кусочек ты отщипнул, важно, что в этом кусочке оно, бытие есть. А оно есть в каждом кусочке. Более, того, никаких кусочков нет, все кусочки – одно. Начинаясь как сладкое или горькое, бытие по сути уже в то же мгновение превращает сладость или горечь в фикцию, ничтожнейший факт, никчемное обстоятельство.

И в боли, и в удовольствии важно именно то, что они имеют отношению к бытию, а не мимолетные, условные ощущения приятности или не-приятности. Не суть, что это удовольствие, суть в заявляющемся через него бытии. Не суть, что это боль – по той же самой причине. Жалеть о том, что в твоей жизни не было удовольствия – все равно что уделять внимание второстепенному в присутствии главного. Жалеть о том, что в твоей жизни не было удовольствия (или что его дали слишком мало) можно было бы в том случае, если бы только через удовольствие проявлялось бытие. Но оно проявляется через все – через любое ощущение, любую эмоцию, всякий опыт. Через любой акт зрения, слуха, обоняния, осязания. Когда ты смотришь на ледяную пустыню замерзшего озера или когда видишь залитое солнцем зеленое поле – в обоих случаях обнаруживает себя бездонное и неисчерпаемое, неколебимое и полновластное, единственное и немыслимое бытие. Которое одно имеет смысл, не имея, впрочем, никакого смысла; которое одно что-то значит, потому как просто-напросто представляет собой единственное, что есть (не представляя, таким образом, себя нигде); ради причащения к которому и стремятся что-то увидеть, услышать и ощутить, в то время как оно есть во всяком видении, слышании и ощущении, а потому стремиться совершенно никуда не надо, поскольку вот прямо сейчас ты что-то видишь, слышишь и ощущаешь.

Кому-то может не хватать удовольствий, кто-то может их жаждать только тогда, когда он сбит с толку и не ведает, что творит. Если кого-то прельщает та или иная из сторон блюда под названием «бытие», то он просто не видит, не понимает, не знает, что это за блюдо. Он думает, что какой-то из кусочков лучше других, в то время как кусочков просто нет, потому как бытие едино и неделимо и ни один из кусочков не имеет (отдельного) значения. Выпячивание какого-то из кусочков бытия лишено сколько-нибудь оправданных оснований. Выразить предпочтение одному из кусочков – оказаться в мире падшем, разделенном, губительном. Нельзя цепляться за фрагмент – это дорога в ад.

Если это кусочек бытия, то не имеет значения, что это за кусочек. В кусочке бытия весомо исключительно бытие, внимания в кусочке бытия заслуживает не сам этот кусочек, а то, кусочком чего он является. Другими словами, нет никаких кусочков, коль скоро речь идет о бытии. Неважна локализация, неважно где и как, коль скоро речь идет о локализации бесконечного. Локализованность бесконечного есть фикция (не имеющее значения обстоятельство).

Бытие может быть представлено только полнотой и цельностью. Иные из защитников добра и прочих «вечных ценностей» могут, исказив суть дела, предложить свою формулировку: невозможно, скажут они, чтобы было только ущербное. Непременно, помимо чего-то разделенного, помимо непонятных кусков непонятно чего есть еще и цельное, гармоничное, исполненное завершенности. Это категорически не та постановка вопроса. Цельное, гармоничное и исполненное завершенности не может быть помимо чего-то – не может быть ничего помимо цельного, гармоничного и исполненного завершенности.

Невозможно, чтобы заодно с чем-то, исполненным полноты, были еще и какие-то нелепые, уродливые, хаотичные, недоношенные процессы или вещи. Невозможно и то, чтобы ВМЕСТО полноты были ТОЛЬКО хаотичные, напрасные процессы или какие-то куски. Приведем довольно простую аналогию. Скажем, если копаешь землю и натыкаешься на фрагмент чего-то, то это явный сигнал раскапывать дальше. Или такой пример: нужно узнать значение иностранного слова, и девять человек предлагают свои варианты, хотя только десятый знает этот язык. Как поступишь? Не слушая остальных, словно их и нет, подойдешь к этому десятому. Вот еще картинка: нужно кое-что приколотить, и из кучи старых погнутых гвоздей выбираешь наиболее прямой и наименее ржавый. Что все это значит? Как минимум то, что для нас есть только завершенное, внутренне правдивое, гармонично-цельное. Как максимум, что оно не только для нас есть только, а вообще – вообще только оно и есть. Тем более, что гармонично-цельное никоим образом не есть для нас – только само по себе, безотносительно чему и кому бы то ни было.

Невозможно, чтобы, например, был расколотый на части мир, чтобы было условное, ущербное. Оно же просто не учитывается, не берется в расчет. На фрагменте не остановиться. Причем он сам отходит на задний план или в сторону, сам теряется из виду, сам уступает место, отсылает к другому. Все, что лишено самостоятельного значения, все, что неполно, относится к разряду мнимого, а не действительного. Мимолетное лишь кажется. Оно эфемерно, то есть, другими словами, не может претендовать на бытие. Есть то, что остается. Есть то, что есть вечно. Поэтому если что и есть, если есть хоть малейший признак какого-то присутствия, то это всегда признак присутствия полноты, смысла, цельности.

Однако вернемся к грусти и веселью. Представим, что есть кто-то нам бесконечно близкий и дорогой, и мы с ним в разлуке, причем в очень серьезной разлуке, когда мы даже не знаем, где он и есть ли он вообще (жив ли еще). И вот оказалось возможным получить от него сигнал. В такой-то час от него должен быть сигнал. Мы должны сесть и ждать и если хоть что-то почувствуем – это будет сигнал от него. Мы садимся, ждем. Ничего не происходит – ни снаружи, ни внутри. И вдруг нас пронзает зубная боль и мы понимаем, что это сигнал от него – бесконечно дорогого нам кого-то. Оказывается, он есть и он (в своем сознании) – с нами. В итоге мы радуемся этой боли как самому приятному из ощущений. Но ведь каждое ощущение, каждое состояние, которое к нам приходит, на нас накатывает – это тот же самый сигнал от Бога (что он – есть, что он – с нами) – от, возвращаясь к нашей, более осторожной, менее надрывной терминологии, бытия; и даже вовсе не сигнал, а просто его, бытия, присутствие в качестве единственного, что есть.

 

Иногда «что» важнее «как». Данный посыл нуждается если не в замене, то в корректировке. Ведь когда уж точно неважно как? Когда «как» можно не брать в расчет, словно оно отсутствует? В случаях, когда отсутствует и «что». К примеру, неважно – как обстоит ничто. Все равно как, потому что ничего и нет. С бытием – сходный сюжет. Потому и неважно, КАК проявлено бытие, что бытие больше, чем любое «что». Безграничное и воплощающее собой полноту не является чем-то, потому и без разницы – как, в какой форме оно выступает. Всему негде выступать чем-то (в том числе и всем).

Бытие как бесконечность, будучи не-иным нам, не выступает для нас чем-то. Нам не то, чтобы все равно, что оно есть такое, оно просто не фигурирует перед нами в качестве чего-то. Если мы вдруг станем едины со всем, нам не то, чтобы станет безразлично, что все собой представляет – все и мы взаимно исчезнем. И не останется ничего, потому как оставшееся единство будет ничем, пусть и в положительном смысле (в смысле не чем-то). Неважно, каковы характеристики ни от чего неотличимого, нет надобности в имени ничему не противопоставленного. Его не с кем согласовывать и некого согласовывать с ним. Его наличие не порождает ни вопросов, ни проблем. Не имеет значения, что есть, если то, что есть, является всем, что только есть. Неважно, что есть, когда то, что есть – все. А если неважно «что», то и подавно неважно «как». «Как» неважно лишь тогда, когда неважно и «что».

При этом нам про то неважно, что оно собой представляет, что и не выступает для нас чем-то. Про не-иное нам, то есть про то, про что мы и не знаем как о каком-то отдельном феномене, отдельном «чем-то», мы не просто не хотим ничего знать – мы не знаем, что есть вообще что-то, когда есть не-иное нам, мы ничего не видим (никакого объекта), когда есть не-иное нам. Больше того, и нас самих по отношению к не-иному нам нет. Иными словами, когда неважно – «что» и «как», то нет не только ничего, но и никого. Когда неважно, что и как, то нет и того, кому это неважно. Неважность формы, а важность содержания выражается в том, что содержание перестает быть чем-то, нам противостоящим, от нас отдельным. Неважность формы, как уже отмечалось выше, означает неактуальность, отсутствие границ. Иными словами, то, в чем важно только его содержание, бесконечно. А потому важность его содержания выражается не в том, что оно КОМУ-ТО важно, а что оно – содержание – объемлет собой все – все пространства, времена и другие измерения; в том, что его не изучают, а впускают в себя, освобождают для него место. Если для кого-то некое содержание вдруг стало важнее формы – значит он соединился с этим содержанием в одно, а видеть в качестве «важного» уже нечего и некому.

Неважно «как», когда «что» перевешивает, но перешивает «как» только такое «что», которое вовсе не «что» (не что-то). Если неважно «как», то в первую голову неважно и «что»; вот только никакое «что» не может быть неважным, поэтому дело обстоит не так, будто что-то есть, но что именно оно такое есть – нам неважно, а ничего и нет, а когда ничего нет, то, соответственно, и никого нет тоже. Если «что» важнее «как», так только оттого, что никакое оно не «что», что никакого «что» и нет, причем его нет не для кого-то – для никого, его нет, потому что мы и он оказались одним…

Это место не должно было стать концом. Ведь самое интересное еще впереди, пока к нему были лишь подступы. Однако приходится остановиться. Ибо все возможности для разговора исчерпаны. Хоть мы еще только подошли к самому интересному, говорить уже не на чем, нечего, не о чем и незачем.