Два типа облаков

Наблюдателем может быть подмечена лишь относительная значительность чего-либо. Оказаться рядом с абсолютно значимым (с тем, что есть само собой, само по себе, автономно) – значит обнаружить свою ненужность. Абсолютная значимость не проявляется вовне, не заявляется для внешнего мира, и, стало быть, извне не выявляется. Точно таким же образом не проявляется вовне то, как нечто есть само по себе – само по себе, то есть НЕ ТАК, как оно проявляется вовне. 

Каково нечто без нас (в наше отсутствие) нам не узнать никогда. Снаружи мы видим только то, как нечто выглядит снаружи. Выступающее наружу предполагает внешнее себя и тем или иным образом с ним связано, от него зависит. Наружу показывается (и снаружи видится) лишь то, про что важно, чтобы его увидели; лишь то, что имеет значение относительно внешнего мира. 

Свою абсолютную значимость (неориентированность на внешний мир) предъявлять вовне не нужно – это бессмысленно. Нужно ли тебе, чтобы кто-то знал, что его для тебя нет, если его и правда для тебя нет? Нужно ли тебе, чтобы в мире, которого нет, что-то о тебе знали? Чтобы в мире, которого нет, знали, что для тебя этого мира нет настолько, что ты даже не придаешь никакого значения тому обстоятельству, что этого мира нет?

Может статься, заметит кто-нибудь, что, пускай абсолютную значимость и нет смысла предъявлять вовне, пускай специально этого делаться не будет, но она (абсолютная значимость) все же может быть видна – тем, кто там, «вовне», находится. Ведь возможно такое, что мы идем по улице, и нам все равно, видят нас или не видят окружающие, однако ж они нас видят.

Во-первых, нам не все равно – ведь мы, к примеру, идем не голые и не в тряпье, то есть нам важно, чтобы в нас видели приличных людей. Потом, нам важно, чтобы в нас не врезались прохожие, чтобы нас не сбивали машины, чтобы сверху не вылили на нас помои, чтобы водитель автобуса притормозил на остановке, где мы стоим в одиноком ожидании. А для всего этого нас нужно видеть. Во-вторых, когда нам реально неважно, существует внешний мир или нет, и это не состояние сна, потери сознания, сильного аффекта и т.п., то одно из двух – мир действительно исчезает (или остается в виде лжи), либо исчезает разделение на нас и остальной мир.

Но это ладно, замечание было в другом – в предположении, что абсолютная значимость может быть видна, хотя к этому не стремились. Предположение следует признать безосновательным. Все, что видно, имеет относительное значение. В этом и проявляется относительное значение чего-либо – в том, что оно фигурирует во внешнем ему мире. Абсолютное значение проявляется в другом – в том, что внешний мир остается на голодном пайке. Ему ничего не подбрасывается, ибо если подбрасывается, значит он признается, а если он признается, то признающее, учитывающее, допускающее его без него неполно, то есть не является абсолютом. 

Вообще, угодливо подсовываемые обыденной жизнью картинки не могут служить контраргументами на высказывания философского характера. В реальности, о которой только и стоит вести речь (стоило бы, будь речи о ней возможны), то, чему не надо проявляться во внешнем мире, с гарантией на все сто процентов в ней и не проявляется. Ведь если заявлять о себе во внешнем мире не нужно, так только полноте (Целому), а вне полноты ничего уже нет, то бишь заявляться – просто негде. То, что чему-то не надо показываться вовне, достаточная причина, чтобы оно там и не показывалось. А если что-то не показывается, то его – тоже на сто процентов – и не видно. Ты же, выходя на улицу, всегда показываешься. Да, тебе может быть неважно, видят ли в тебе сейчас, допустим, гения, но из этого следует лишь то, что тебе важно показаться кем-то другим. 

«Мне не нужно никому показываться, мне надо всего лишь купить молока». Тебе, как тонко чувствующему существу, в данный момент может и не надо проявляться вовне, но как физическому телу и социальной единице точно нужно заявить о себе миру – дескать, смотри, внешний мир, я иду по улице за молоком, учитывай это; эй ты, собирающийся ограбить банк, смотри – я иду, так что повремени, не затевай операцию, ведь ни тебе не нужны неприятности, ни мне. Всему, что заключено внутрь чего-то большего, важно быть примеченным, признанным, учтенным. 

Да, у чего-то, предположим, может быть внутренняя и внешняя сторона. Но абсолютная значимость может относиться только к внутренней стороне. Что-то, допустим, может подразделяться на имеющее внешнее и внутреннее значение. В таком случае, видной снаружи будет только часть, имеющая внешнее значение. Видно то, каково нечто на наш взгляд, каким оно нам видится. В свою очередь, то, каково нечто само по себе, то есть в своем абсолютном значении, не то, чтобы не видно: оно не имеет внешнего проявления. «Какое оно на твой взгляд?» «Абсолютно значимое». «Тогда с какой стати рядом с ним оказались мы, если оно нам безотносительно? С какой стати его значимость фиксируется снаружи, если она абсолютная, а не относительная?» 

Абсолютное, чья абсолютность видна снаружи, уже не абсолютное. Цельность, которую увидели, есть цельность фальшивая, ибо цельно то, что ни с чем не разделено и не выступает одной из сторон пары, в том числе пары «видящий и видимое». Все, что видят, а значит и познают, измеряют, оценивают… Вернее, так: все, что позволяет себя наблюдать, изучать, оценивать, препарировать etc. заведомо жалко, беспомощно. Где – подопытный  кролик и где – цельность!

В общем, даже если бы это было нужно, показать вовне свою абсолютную значимость невозможно. Даже если бы очень хотелось, предстать перед нами в своей нам безотносительности нельзя – мы взаимодействуем лишь с тем, что есть относительно нас. Зависимость в таких случаях всегда обоюдная – так, субъект нужен объекту ровно настолько, насколько объект нужен субъекту. То, чему я нужен, непременно предлагает мне что-то для меня ценное, в силу чего оказывается, что и оно мне нужно тоже. А если я не нужен, то нет и предложения. А если нет предложения, то мне нечего с него получить, а, стало быть, оно мне и не нужно.

Если чему-то не требуется то, что в первую очередь его и касается, то это, как правило, не нужно и ничему другому. Скажем, если мне не нужна более теплая шапка, чем та, которая у меня есть, если имеющаяся у меня шапка вполне греет меня в непогоду, то и никому другому тоже не нужно, чтобы у меня была более теплая шапка. Если чему-то ненужно показывать себя вовне, то и нам не нужно его видеть. 

Возможно, вышеприведенные аргументы уж слишком общи, и вопрос заслуживает большего, нежели легкое замечание по его поводу. Что ж, вернемся на шаг назад. Да, внешний мир абсолютно значимому не нужен. Но может оно нужно внешнему миру? И, в частности, мне – субъекту, человеку? Вопрос, в своем полном виде звучит, стало быть, следующим образом: может ли быть такое, чтобы то, чему я не нужен и что есть безотносительно меня, было нужно мне? Положительный ответ на него возможен  только в том случае, если мы (я и абсолютно значимое) пересекаемся – наличествует в одном и том же месте, в одно и то же время. Однако мне не застать безотносительное мне и чему бы то ни было (абсолютно значимое) в его естественной среде. Его естественная среда – быть так, словно меня нет, словно оно одно только и есть. Мое же присутствие создает среду, в которой оно не обитает. Ну, и как мне нуждаться в том, чего и нет, когда я – есть? Что может мне дать то, что есть, только когда меня – нет?

Но и здесь, похоже, рано ставить точку, чтобы двигаться дальше. Ведь человек – это существо столь странное, что у него даже потребности разделены. Скажем, на низменные и возвышенные. В этой связи возможно предположить, что пусть абсолютно значимое ничего непосредственно мне дать не может, пусть его постижения, выявления того, каковы его проявления, лично мне и не требуется, однако это может быть нужно мне в том смысле, что я хочу ему послужить, пригодиться, что я заинтересован им не для себя, а ради него. Посвятить себя чему-то – намерение похвальное, но! Наверное, только в том случае, если от этого будет прок, если кому-то или чему-то мое ему служение пойдет на пользу. Что же касается абсолютно значимого, то ему помощь и содействие не требуются в принципе. В служении тому, чему ничего не нужно, нет никакого смысла. Кроме того, это и невозможно – при всем желании послужить, все мои действия, не принося пользы, служением не будут. Может ли быть такое, что чему-то моя помощь не требуется, но мне, тем не менее, нужно ему помочь? Нет. Или только в том случае, если мне это нужно для себя, для решения каких-то своих задач, но это уже не альтруизм, а его противоположность. Так, бабушка одевает внука явно теплее, чем того требуют погодные условия, а все оттого, что хочет доказать его матери, что та недостаточно заботится о своем чаде. В результате, кстати сказать, дитя перегревается, потеет и простужается. Короче, нужно снова вернуться назад: абсолютно значимому не нужно, чтобы мы о нем знали хоть что-нибудь. Поэтому с точки зрения добывания таких знаний нам ему не пригодиться. Поскольку абсолютно значимому само наше наличие совершенно безразлично и бесполезно, никакого служения ему от нас не требуется.

Да и не возникает при встрече с цельностью никакого намерения пригодиться. Встретить нечто, исполненное полноты, уравновешенности, гармонии, и подумать: «Эх, надо бы ему помочь!» - это чистый неадекват. Вот раствориться, исчезнуть, освободить ему место, чтобы, заполнив собой и меня, цельность, как ей и полагается, была единственным, что вообще есть, это совсем другое дело. В вымышленной, атавистической реальности это предоставление себя как территории в распоряжение цельности – для ее на эту территории распространения – может иметь признаки действия, сходного с оказанием помощи кем-то чему-то, однако никакого разделения на две стороны уже нет, есть одно, которое всегда безизъянно и единственным действием которого является его бытие, причем настолько спокойное, естественное и чистое, что нельзя оказаться с ним в диссонансе (в разделении), настолько всеобъемлющее, что с точки зрения своих внешних проявлений его будто бы и нет, хотя, на самом деле, это просто нет ничего и никого, кроме него.

Здесь, правда, тоже имеется свое «но». Мое исчезновение при моей встрече с цельным или абсолютно значимым производится не мной. Если бы это я решал исчезнуть, в то в моей голове должна была бы прокрутиться следующая мыслительная операция: «Смотри-ка с чем я встретился! Это же цельность! А цельность такова, что не может ютиться на участке, ограниченным участком меня, поэтому я, как человек благородный и понимающий всю значимость цельности, которая не просто велика, но абсолютна, даю самому себе команду: уступи место, откройся ей, позволь ей заполнить тебя собой!» Во-первых, самоликвидация по своей же команде всегда будет неполной (командующий ведь оказывается за рамками ликвидируемого) и даже более того – притворством чистой воды. Меня отменяет то, что меня превосходит, а я себя не больше, я с собой – одного уровня. Во-вторых, мне никогда не признать в цельности – цельность, поскольку мне ее не охватить, как занимающую и мое место тоже (я могу встать над объектом, но над тем, во что включен и сам, мне уже не встать), поскольку цельность не выражается вовне, не может быть оценена и признана снаружи – изложению данного тезиса, собственно, и посвящен этот текст. Поэтому ликвидирует меня (или, если хотите, вбирает в себя) сама цельность, само абсолютно значимое, которое никто никогда не встречал, так как невозможно встретить единственное, что вообще есть.

Абсолютно значимому не нужно, чтобы о нем знали. В свою очередь, нужно ли кому-то знать про что-то, что его значение абсолютно, если абсолютно значимое представляет собой целый, завершенный мир, а когда есть  завершенный мир, никого и ничего больше нет? 

Как уже было сказано, снаружи мы видим только то, как нечто выглядит снаружи. Снаружи видно только внешнюю сторону чего-либо. Абсолютно значимое такой внешней стороны не имеет. Про абсолютное значимое, другими словами, видеть нечего. Потому прежде всего и абсолютно значимому неинтересно, каким оно видится, и нам нет необходимости высматривать то, чего нет, и пытаться с ним разобраться. И не только применительно к нему или к нам – даже с позиции высшей справедливости нет нужды видеть и знать, если видеть и знать нечего.

«Вот облака плывут по небу. Совершенно безотносительно мне. Но я их при этом вижу, они совершенно доступны моему восприятию. И это, надо сказать, прекрасное, благородное, возвышающее душу зрелище». 

В этом невзыскательном утверждении в одну кучу свалено принципиально разное. Совершенно доступны нашему восприятию облака, которые существуют относительно нам, которые имеют внешнее значение, выражаются вовне. Действительно, мы можем их видеть, подмечать их форму, делать выводы относительно вероятности выпадения осадков. Но также облака могут быть и безотносительно нам. И тогда они действительно возвышают душу, но почему? Потому что как только мы сталкиваемся с ними как с чем-то абсолютно значимым, мы перестаем их видеть, мы самоустраняемся, и мир нашего сознания представлен в этот момент уже не разделением на видящего и видимое, но цельностью – чем-то одним, которое при этом не имеет границ, не имеет внешнего себе. 

Просто есть два типа облаков. Есть облака, которые мы видим, и зрелище это весьма заурядно. Есть облака, которых не видит никто, но зато они облагораживают, гармонизируют – в смысле, являют (никуда не являясь) собой гармонию и благородство цельности. А вот облаков как прекрасного зрелища нет. Либо они – зрелище довольно банальное, либо они – цельность, а цельность зрелищем быть не может.

Все, чью абсолютную значимость я спешу подтвердить, таковым не является и существует лишь в моем уме. Я могу иметь дело только с таким абсолютно значимым, которое является фальшивкой, мною же изготовленной, на что я закрываю глаза, ввергаясь в самообман, всякая попытка разоблачить который будет лишь его продолжением.

Да, забыл добавить: вот как сейчас.

 

P.S. Если приглядеться, почти весь этот текст представляет собой ответы на возражения или вопросы, подобные тем, которые задал бы студент, опоздавший на добрую половину лекции (а заодно пропустивший все предыдущие), по ее окончании. Соответственно, в отсутствие такого студента, все эти ответы теряют свой смысл. Да и нужно ли поощрять нерадивость? Опоздал – так сиди смирно.

Вообще-то, есть ощущение, что львиная доля философских выкладок подобны этим лишним ответам и предназначаются тому, кого, между тем, не стоит и брать в расчет. Мы пытаемся примирить с истиной того в нас, кто, если честно, никак с ней не сочетается и сочетаться не должен. Мы подлаживаем истину под то, что, по идее, ею отменяется.

Львиная доля выкладок – под большим вопросом. А вдруг, вообще они все?