Альтернатива мышлению

  1

Вот перед тобой, в поле твоего зрения что-то появилось. Как поступить? Можно взять линейку и измерить его, повертеть так и сяк, высмотреть со всех сторон, сопоставить с чем-нибудь еще, понюхать его, облизать, потрогать. Если есть нож, можно разрезать, посмотреть, что внутри. Изучить как следует и отнести к некоему разряду или роду, составить описание или инструкцию по применению.

Все это вместе назовем мышлением.

Есть иная альтернатива. Принципиально воздержаться от оценок, анализа, измерений и сравнений, как если бы не с чем было соотносить и сопоставлять. Не выяснять достоинств и недостатков. Отказаться от составления мнения. Принять как есть. Не пытаться извлечь пользу. Открыться. Не разделяться. Впустить в себя. Вовлечься. Соединиться.

Все это назовем любовью.

Принято считать, что мышление и любовь относятся к разным сферам. Типа, как самолеты и девушки. Вот здесь – мыслите, а там – любите на здоровье. На самом деле, любовь вполне может выступить альтернативой мышлению. Причем альтернативой, которая более предпочтительна, более уместна. Любовью не просто можно заменить мышление, любовью нужно заменить мышление. Ведь именно любовь, в отличие от ума, соответствует истинному положению дел. А оно состоит в том, что нет разного, но есть одно. Истинная реальность представлена цельностью, единством, завершённостью. Иными словами, открываясь чему-то, впуская его в себя, то есть постулируя свое с ним единство, ты приобщаешься к тому, как все есть на самом деле, в то время как познавая, прибегая к посредству мышления, ты застаешь бытие в качестве раздробленности, а она есть ложь, неправда.

Обязательно нужно оговориться, что, в отличие от мышления, любовь – это не способ взаимоотношений с миром. Ведь когда ты с чем-то соединен, двух сторон, необходимых для того, чтобы были отношения, нет. Любовь – это даже не обнаружение своего единства с остальным (если ты и все остальное есть одно, чье и с чем единство обнаруживать?), а само бытие единством. Умом один устанавливает связь с другим, некто взаимодействует с чем-то. Любовью же проявляется то, что одного и другого, что разного – нет, и никаких связей устанавливать не нужно. Нет разделения, поэтому взаимодействовать некому и не с чем. В этом смысле любовь – отнюдь не альтернативный способ познания. Через любовь никто ничего не познает, ибо она вскрывает иллюзорность разности, кажимость разделения, а когда нет разного – познавать уже некому и нечего.

И, конечно, любовь, в отличие от ума, ни в коем случае не может быть методом или приемом. «А прибегну-ка я к помощи любви!» – столь же невозможное намерение, как и: «А прибегну-ка я к помощи цельности!» И дело даже не в аморальности использования в качестве средства того, что имеет самостоятельное значение. Просто – чему может послужить бесконечность, каковую представляет собой целый, завершенный мир? На решение какой такой задачи может быть брошена цельность, если наличие задач связано ни с чем иным как с отсутствием цельности, а она, как следует из постановки вопроса, как раз таки имеется?

Разумеется, не все можно и нужно полюбить. Разумеется, кое-что все-таки лучше проанализировать и определить. Тем не менее, если речь главным образом идет о человеке в его сути, то сутью своей он соприкасается ни с чем иным, как с уже упоминавшимся истинным состоянием дел. Нашей основой мы связаны как раз с нею – с истинной реальностью, а не с той видимой нам неправдой, где все познается в сравнении. Следовательно, если оставить одну суть, то да: любовь – это уже даже не альтернатива мышлению, а инвариант. О том, что заслуживает не любви, но познания, нечего и говорить – это уже мелочи.

В этом месте явно напрашивается вывод или скорее призыв. Что-то вроде: «Так хватит же думать, давайте любить!» Или: «Не время думать, время – любить!» Ах, если бы! Если бы такой призыв был уместен, а не был бы полным бредом, каковой он собой, в действительности представляет. Соответственно, в разряд бреда следует отнести и то, что вплотную к этому призыву подводит, то, в связи с чем он буквально напрашивается.

Ведь мышление не заканчивается мыслью, как не начинается с мысли любовь. Отсутствие, о чем думать, выражается в том, что ум утих, остановился. Даже не тишина ума, а его ненужность является показателем того, что думать – не о чем. Точно так же показателем того, что нечего контролировать, является раздающийся храп контролера. А очень трудно, храпя, то есть находясь в состоянии сна, понять, что контролировать – нечего.

Когда не о чем думать, эта пустота также не является чем-то, чтобы о ней думать. Пониманием, что думать – не о чем, нечто обнаружено, в то время как обнаруживать-то нечего!

Сходным образом, пониманием, что нет разного (что «время любить»), обнаружено то, чего нет, то есть проведена бессмысленная работа. Пониманием, что все – едино, выявлено что-то отдельное, например, входящее в это «все» или же само единство. А ничего отдельного-то и нет. То же единство ни с чем и ни с кем не разделено, чтобы куда-то единством выступить, перед кем-то в качестве единства предстать. Единство ни от кого и ни от чего не отделено, чтобы было что, было о чем и было кому понять. Если действительно случилось единство, тебе оказывается нечего понимать, потому что не оказывается разделения на тебя и другое. Все, о чем можно было бы хоть что-то понять, стремительно исчезает, поскольку исчезает иное тебе, с тобой разное. И не оказывается ничего. И напротив этого ничего, никого, разумеется, нет.

Вот перед тобой, в поле твоего зрения что-то появилось. Как поступить? Такого вопроса не стоит вовсе. Объект нужно познавать, другого варианта здесь нет. В свою очередь то, что нужно любить, сразу же оказывается тем, что тебе неиное и чему ты – неиной тоже. Оно видится в качестве стоящего перед тобой лишь постороннему, случайному, неуместному наблюдателю. Впускают в себя и соединяются с тем, что не противостоит. Не противостоит – то есть не стоит перед тобой, в том числе – не находится в поле твоего зрения.

Про реально неиное не нужно понимать, что оно неиное – подобное понимание разделит, а не объединит. Не про что понимать, что оно тебе – неиное: там – во внешнем мире, по которому скользит луч мышления, – есть только иное, неиного там нет (или просто: неиного – нет). Так что и здесь вариантов нет тоже – в большее, чем объект, можно только вовлечься. Воздерживаются от оценок, в силу их ненужности, при встрече с цельностью, вот только она – встреча с цельностью – довольно специфична, поскольку цельность – это, собственно, единственное, что есть. Некому с ней встречаться!

Нет такого, что находящееся перед тобой можно либо познавать, либо любить. Все, что находится перед тобой для тебя, нужно познавать. А все, что нужно любить, находится перед тобой лишь для (на взгляд) постороннего бездельника, которого надо бы гнать в шею. Эти две перспективы лучше между собой не смешивать. Впрочем, будет ли лучше?

  Вот, скажем, прямо-таки стучится в дверь наблюдение, согласно которому буквально одно и то же может стать поводом для познания или для любви; объектом и большим, чем объект. Все дело, получается, в нашем восприятии. Может быть и так. Но все равно мы этому восприятию не хозяева. В самом деле, что будет, если я скажу себе: «А ну-ка, посмотри на это дерево как на безотносительное кому и чему бы то ни было бытие, как на то, через что заявляется, вернее, есть некий самодостаточный мир»? Ничего хорошего не будет. Потому как сам себя я могу привести только к такой самодостаточности, которая никакая не самодостаточность. Еще никто не соединился с чем-либо вследствие решения: «А давай-ка я впущу это в себя!» Если кто и впускает что-то в себя, то без всяких решений. Когда вместо тебя и всего остального оказывается что-то одно, ничьи решения не нужны, чтобы оно было. Действием цельности на меня я начинаю любить, то бишь в ней пропадаю.

«А давай-ка я взгляну на это как на цельность», - в том-то и дело, что на цельность не «взглядывают». К ней не приходят – в нашу жизнь она всегда врывается сама, не врываясь при этом, будучи единственным, что есть, ни в чьи жизни. Когда мы воспринимаем нечто как цельность, это всегда случается не по нашей воле, тем более, что ни о каком восприятии цельности не может быть и речи. Не мы выбираем – познавать или любить. Вернее, мы можем выбрать только познание, даже когда верим, будто выбираем любовь или на это рассчитываем.

Да, мы более подготовлены к любви, когда мы не голодны, одеты, нам не угрожает опасность и нет срочных дел. Когда нам, другими словами, ничего не нужно и нас как бы нет. Но если мы покушаем, оденемся, возьмем отпуск и направимся в безопасное место, чтобы слиться с окружающими лесом, рекой и облаками, ничего не случится, поскольку исчезновение в цельности – это вообще не наше дело.

 

2

Представим, что однажды кому-то вдруг открывается то, что гораздо лучше, предпочтительнее мышления. Сделав это открытие, человек идет к телефону и звонит своему другу: «Хочу сообщить тебе прелюбопытнейшую новость! Только поразмысли – сегодня мне открылось нечто, что вполне заменяет собой мышление, а то и отменяет его вовсе. Сейчас я тебе все расскажу – будет о чем подумать. А завтра встретимся и уж тогда хорошенько все обмозгуем вместе».

Всё так? Первое (открытие) и второе (звонок) органично между собой связаны? То, что за первым случилось второе, – это нормально?

Или, он никому не звонит, а садится за стол и записывает: «Сегодня случилось презанимательное – я обнаружил то, что куда предпочтительнее мышления. Сейчас я его опишу и попробую проанализировать, хотя бы предварительно. Итак»...
Тоже все нормально и логично?

Нет! Ненормально. Если действительно открылось то, что уместней мышления и служит ему заменой, ты не станешь делать словесного сообщения – не прибегнешь к способу, которым один ум взаимодействует с другим. Ты уже не сделаешь шаг назад, не включишь свой ум, чтобы составить тезисы для ума твоего друга. Если есть то, что уместнее ума, и оно тебе открылось, то тебе открылся и более уместный путь взаимодействия с другом, нежели путь общения между умами, общения посредством слов – мыслей.

И делать записи ты тоже не станешь. Ведь если о том, что является альтернативой уму, причем альтернативой, которая лучше, имеет смысл рассуждать, то ум нужен. А если в присутствии этой альтернативы, например, в присутствии любви ум все еще нужен, то любовь – не альтернатива мышлению. Чтобы любовь действительно была альтернативой мышлению, мышление не должно к ней подпускаться. И, что важнее, она не должна давать для ума пищи – никакой вообще. Если ум может с любовью разобраться – постичь, познать ее, то скорее он – над ней, нежели она – над ним. Альтернатива уму, которая оказалась у него в лапах, которой он овладел, это очень условная, сомнительная альтернатива. Вот нечто, которое лучше, чем мышление. Стало быть, мышление отправляется на пенсию. Раз есть нечто лучшее, нежели ум, рассуждениям пришел конец. Думать ни о чем не надо. И в первую голову – думать не надо о том, что лучше мышления. О нем точно незачем и нечего рассуждать.

Но почему же кто-то, кому открылось нечто, что куда эффективнее мышления, все же садится и начинаешь наполнять страницу за страницей размышлениями об этом открытии? Потому что ему этого не открывалось! Он всего лишь сымитировал это открытие, произвел его фальшивую копию, и по-прежнему полагает мышление главным и единственным способом быть. Он произвел это открытие в своем уме, и, тем самым, ум свой не опроверг, а еще более утвердил. Подлинная встреча с тем, что предпочтительней мышления, приготовляется не мышлением, происходит не по его указке, без его ведома и не дает уму ни резона, ни возможности сделать по поводу этой встречи какой бы то ни было комментарий, хоть как-то в происходящее вклиниться, чтобы в нем поучаствовать. Мышлению ничего не перепадает при его преодолении. Странно было бы, если бы то, что преодолевается, оставили свидетельствовать о процессе преодоления. Соответственно, свидетельство возможно лишь относительно имитации преодоления, когда я как бы преодолеваюсь, делаю вид, будто преодолеваюсь, пусть даже перед самим собой.

В целях большего раскрытия темы набросаем еще один сюжетец. Некто каждый вечер садится за дневник, в который записывает все, что происходило с ним за день – главным образом то, что он совершил хорошего и правильного, а также все важные мысли, наблюдения или открытия в сферах духа и души, которые он сделал. Все эти записи предназначаются для потомков, которые, как ему рисуется в воображении, будут с благоговением все это перечитывать, передавая новым и новым поколениям.

В один прекрасный день он понимает, что потомки, бережно хранящие о нем память – это просто иллюзия, что не для того, чтобы запечатлеться в их памяти, стоит жить, что это дело десятое - что будут о тебе помнить и будут ли, сохранишься ты в их памяти или нет, что это скорее их проблема нежели твоя, что вовсе не для того продолжится человечество, будут рождаться новые и новые люди, чтобы о нем помнить и восторгаться его поступками и наблюдениями, что самое желание, чтобы о тебе думали и тобой восхищались – довольно жалкий эгоизм, и есть куда более интересное, на что стоит тратить время.

Все эти мысли застали его в поле, где он катался в экипаже. И вот он уже кричит кучеру: «Гони, черт тебя подери!» И, вернувшись домой, бежит сломя голову в свой кабинет, хватает перо и судорожно начинает выводить на бумаге: «О, как неправильно я жил! Но, хвала небесам, нынче я все понял и могу подняться над своими заблуждениями. Знаете ли, дорогие мои потомки, что я действовал и размышлял в расчете на то, что за все это мне воздастся вашим вниманием. Я совершал поступок или излагал мысль, чтобы произвести на вас впечатление, чтобы вы подумали: «Ах, каким он был замечательным человеком!» И не просто подумали разок и забыли, но чтобы эта мысль посещала вас за завтраком и ужином, в будни и в выходные... Теперь-то я вижу, насколько мелки такие устремления, насколько благодаря им я представляю собой нечто несвободное, несамостоятельное, не цельное. Теперь-то я вижу, что пока я перед вами рисуюсь, настоящая жизнь проходит мимо»... И далее – страниц пять, а потом еще десять и еще пятнадцать.

Через несколько дней он вдруг понимает: если потомки – иллюзия (по крайней мере как существа, чье назначение – хранить о нем благоговейную память), то и нечего им сообщать, что он понял, что они – иллюзия. Некому делать такое сообщение. И что он предпринимает? Снова хватает перо и пишет: «Давеча я писал своим потомкам, что жить в расчете на их внимание – довольно-таки глупо. Но вот что я сегодня понял. Что и не надо никаких потомков об этом уведомлять! Не сжечь ли этот дневник, не порвать все эти листы, не покинуть эти душные комнаты, чтобы с головой окунуться в мир, который дышит, шумит ветром, зеленеет листвой, белеет облаками?»

Конечно, он не сожжет дневник. Наоборот, ценность излагаемых им теперь мыслей кажется ему максимальной. Тут уж потомки, в отношении которых он только делает вид, будто их игнорирует, должны просто взвыть от восторгов! Да, он притворяется, что ему стало наплевать на их от него впечатление и на то, будут ли хранить о нем память. Но притворяется именно для того, чтобы еще более их впечатлить.

Почему все так печально? Потому что сподвигающим мыслить и понимать было стремление произвести впечатление на своих предполагаемых читателей. Поэтому даже открытие того, что потомки – иллюзия, проходит мимо него, адресуясь этой самой иллюзии. Ведь он делает открытия не для себя – для зрителей. Он ориентирован на оценку извне, а не на собственные ощущения. Какое ему дело до содержания своих открытий, когда им движет мания жить в памяти людей будущего? Что нужно маньяку? Утолить свою манию, и ничего больше. Собственно, потому он и маньяк, что зациклен на одном и слеп ко всему остальному.

Одержимый стремлением делать сообщения может что-то описывать – но того, что описывает другим, сам не видит. Ведь для него главное не воспринять, а передать, не понять, а изобразить, что он понял, перед другими. Он занят не пониманием, а изображением понимания, и когда изобразить удалось – дело, стало быть, сделано. Он не для того понимал, чтобы понять, а чтобы показать, на сколь глубокие понимания он способен.

 

3

Вообще-то, никто не стремится понять, чтобы понять. Всякий раз, когда стремятся понять, нацеливаются на что-то другое. Прежде всего, мышление приводится в действие для того, чтобы разобраться, овладеть – нам важен исключительно сам факт овладения и разбора. А то, что в ходе этого разбора выяснилось, второстепенно. Все, на что ум способен по отношению к тому, что выяснилось, так это разобраться еще и с ним. Ради, опять же, самого факта разбора.

Понимание, взятое как мысль, как продукт мышления, всегда таково, что не получится им воспользоваться – применить его на практике, скорректировать в соответствии с ним свою жизнь. Поразительная особенность пониманий такого рода заключается в невозможности их усвоить. Ты вроде бы понял, но чувствуешь себя импотентом. Ты вроде и знаешь, вот только знание это ничего не дает, ничего не изменяет, не выводит на новые рубежи. У тебя вроде есть мысль, тобою же рожденная мысль, но почему-то вы с ней словно чужие друг другу; ты продолжаешь вести себя точно так же, как и до понимания, даже выгляди оно революционным, все навсегда меняющим.

В общем, история про маньяка – это история и про нас. Казалось бы, представленный в предыдущем отрывке персонаж довольно анекдотичен, забавен, но не более того. Какой-то крайний случай, некое отклонение. Однако не стоит обольщаться – любой из нас, приходя к мысли, подобной той, что жить с оглядкой на потомков – неправильно, очень его напоминает. Мы все маньяки, когда мыслим. Все, что нас побуждает думать и гонит за пониманием, ужасающе тривиально, а потому и само мышление не может увенчаться чем-то выдающимся или имеющим реальное значение.

Когда кто-то действительно перестает жить ради восхищения со стороны потомков, про него говорят что-то вроде: «Он понял, что нелепо жить ради чужой оценки». Но это мы лишь так говорим, будто здесь кто-то что-то понял. На самом деле, человек ничего не понял, а просто вовлекся во что-то реальное. Скажем, он услышал пение птиц в саду и приобщился к миру, который полон, так, что нет никаких потомков и нет никакого того, кому бы остаться в их памяти. Вот и все. Вот и все преодоление заблуждения.

Кстати сказать, когда кто-то вовлекается во что-то реальное, соединяется с ним, то его уже, собственно, нет, и напротив него – тоже ничего нет, и за пределами реального – тоже ничего нет, чтобы что-либо понимать.

В свою очередь, мысль, что жить, ориентируясь на оценку потомков – это неправильно, порождена исключительно внешней целью, например, желанием кому-то – тем же потомкам – понравится. Или какой-то другой причиной – ничем, однако, не лучше названной. И, произведя эту мысль, никогда не знаешь, что с ней делать. Вроде бы что-то понял, но при этом совершенно отчужден от собственного же понимания.

Точно таким же образом, например, кто-то перестает жить собой не вследствие того, что понимает – он и все остальное есть одно, а по причине своего вовлечения в жизнь как единство, в котором некому и не про что понимать, что все это суть одно. А вот если он пришел к мысли: «Я и все другие есть одно», - то это всегда очень печально в том плане, что до единства со всем остальным ему еще далеко, что его любимое занятие – разделять и препарировать, держать все под контролем в интересах самосохранения. И так – во всех подобных случаях.

Некто заявляет, что, дескать, стремится понять истину. На самом деле, под этой псевдоблагородной маской таится нетерпение хама: «Хочу разобраться с истиной. Дайте-ка мне ее! Где она? Куда спряталась? А ну вылезай, показывайся! Мне нужно тебя съесть!»
Разумеется, все это – не та обстановка, в которой истина показывается (а точнее, живет). К ней нельзя вот так ломиться. Она проявляется, когда ты затихаешь, самоустраняешься, когда тебе ничего от нее не нужно, когда нет никого, кому что-то надо, тем более позарез, во что бы то ни стало. Да и не нужна уму истина, вот что самое смешное. Он изначально принимает ее за что-то другое, поэтому что бы про нее ни понял – все это им же будет не услышано, не воспринято, не усвоено.

Никогда еще никто не стремился понять истину, что бы кто там ни говорил, потому что никому как отдельности (а именно ею мы выступаем, мысля) до истины и до всего, нам безотносительного, нет никакой дела. Как отдельностям нам есть дело только до отдельного же, несамостоятельного, существующего относительно нам – хотя бы по той причине, что самостоятельное – это уже не часть мира, но весь (целый) мир, а нельзя быть вне всего мира, обособленно от него, чтобы, в частности, проявить к нему интерес. Истина проявляет себя в наше отсутствие и понимать ее не надо совершенно: такое, как истина, не понимают (она слишком крупна для понимания, требующего, чтобы понимаемое оставляло место для понимающего) – к нему приобщаются, вследствие чего понимать оказывается некому и не про что.

За потребностями понять нечто, наподобие добра, любви, красоты и т.п., всегда стоит что-то нездоровое. Поэтому нездоровьем отдает и от всех пониманий, которые по поводы истины, любви или красоты произведены.

Добро относится к тому, что обладает внутренним смыслом. Иными словами, ему можно отдаться или, если угодно, в него вовлечься, но разбираясь с ним, разбираешься всегда с чем-то иным, нежели то, чем оно является в действительности. Разбираясь с добром, ты разбираешься с тем, каково оно для тебя или любого другого зрителя, а оно-то как раз и не для зрителей. Поэтому все, что про добро можно понять, не имеет к добру (к сути добра) никакого отношения.

Никто не стремится к истине, свободе, любви – к тому, внешняя стоимость чего не имеет значения. Если снаружи и выглядит, будто ты делаешь шаги им навстречу, то на самом деле всегда происходит другое: шаги навстречу истине делает сама же истина, как нечто большее, нежели объект, поселившаяся в тебе, освободившем для нее место. Причем она как себе равная не столько делает к себе шаги, сколько просто проявляется, живет. При этом, раз уж ты себя отдал, целеполагательный и познавательный комплексы, составляющие систему по имени «я», отдыхают, словно в отпуске. Если кто последовал за истиной, то оттого, что она им завладела, в него вошла – так, что нет уже разделения на двоих, чтобы, например, первому понимать второе. Ты даже не успел подумать: «Надо бы отдать себя любви (или свободе), потому как она есть цельность, то есть все, что есть». На самом деле, единственному, что есть, не нужно утверждаться ни в чьих глазах и умах. Ему не нужно, чтобы кто-то признал его единственность и, проявив последовательность, уступил место.

Да и невозможно понять про единственное, что оно – единственное, поскольку «пониматель» по определению возможен лишь по отношению к тому, что не единственно, к тому, помимо чего, как минимум, есть еще он – «пониматель». Он не только ничего не понял и не открыл, а вообще исчез – вот что произошло, когда говорят, будто кто-то открыл для себя нечто, существующее само по себе, самоценное. Раз есть безотносительное мне, большее, нежели объект, то меня – уже нет. Я не понимаю, что меня – нет, ведь если все действительно так, понимать это некому. Я не принимаю решения ретироваться ввиду наличия чего-то цельного, самодостаточного: коль скоро оно есть – некому принимать такого решения.

Намерение понять, чтобы понять, из чистого интереса – это оксюморон. Это все равно что использовать кого-то просто так. Из чистого интереса мышление не запускают. Наличие чистого интереса к чему-то проявляется в обратном – в угасании исследовательского зуда. Если я обратился к чему-то без корыстных намерений, так только по одной причине: на месте меня – уже оно и происходит процесс его бытия, а не познания, постижения кем-то – чего-то. Кстати, обратиться бескорыстно можно лишь к чему-то самодостаточному. Именно оно в состоянии занять и твое место тоже, именно ему уступка места – позволение быть в качестве единственного (всего), что есть – имеет смысл. Ведь действительно самодостаточен лишь целый мир, то есть такой, который не оставляет ничего и никого вовне. Самодостаточному принадлежит не часть бытия, но оно все.

В свою очередь, обратившись к самодостаточному ради корысти, я, стало быть, не воспринимаю его самодостаточности, вижу в нем средство, каковым оно не является, то есть обращен вовсе не к нему. Соответственно, когда самоценное мне приспичило понять, я уже не понимаю – не вижу в самоценном самоценного (что и нельзя увидеть, но тут уж сам язык не позволяет сказать лучше).

Стремясь понять истину или красоту (или любое другое, что называется, значительное, большое), я, стало быть, надеюсь что-то с них получить – сами по себе они мне не нужны даром. Когда мне нужно что-то само по себе, то это меньше всего выражается в желании его понять, найти ему место в реестре своих владений, пусть и сугубо интеллектуальных. А больше всего выражается в том, что я себя с ним не разделяю. Нечто важно мне само по себе тогда, когда я – никто. Когда для меня же меня нет, а есть только оно одно. Потому что важным можно быть самим по себе, а быть важным самим по себе для кого-то – это уже, простите, перебор.

В общем, когда понятое может не пониматься тем, кто это понимание произвел – это отнюдь не исключительный случай. Иначе и не бывает. И не надо удивляться, когда кто-то поделился с тобой мыслью, однако, судя по его поступкам, сам ее не понимает. Да и тебе лишь кажется, будто ты его мысль понял. Все, что мы якобы поняли, лишь формально выглядит имеющим смысл. А по сути это бред, нечто весьма искусственное и неживое. Все, что мы поняли, все, к чему пришли умом, все, к чему привели себя за шиворот, все, что добыли вследствие поисков – чушь несусветная, и попробуй здесь что-нибудь понять!

Все, к чему мы приходим сами, заведомо не то. Либо слишком мелко, либо вообще ложь. А сами мы приходим именно мыслями. В свою очередь, все, что приходит само, приходит без каких-либо пониманий/открытий. Раз само – значит не надо его подтаскивать взглядом, анализом, мыслью. Не нужно, чтобы кто-то крикнул: «Готовься! Оно идет!» Не нужно, чтобы кто-то отметил, узнал: «Ага, вот оно появилось». Само, все само. Да и приходит оно – то, что приходит само, – не к кому-то. Ибо кто-то есть тогда, когда нужно узреть, приметить, приветить, принять – кто-то есть по отношению к тому, что не само.

Все, что приходит само, оказывается размером со все. Раз уж оно пришло само, ему не нужна и дальнейшая поддержка – оно без проблем утвердится везде, где нужно. Ему, собственно, и не нужно нигде утверждаться: то, что пришло само – уже есть цельность, уже есть целый мир, чтобы быть внутри какого-то другого мира.

Все, что мы поняли (якобы поняли), с неизбежностью проходит мимо нас. Всякое понимание есть имитация подлинных трансформаций. Ни один из тех, кто перестал быть прежним, ничего не понял и не открыл. А вот одержимые умом много чего понимают, но ничуть не меняются.

 

4

Впрочем, рассуждать об одержимости умом, как-то её анализировать – значит её продолжать, усугублять. Иными словами, все самое ценное об одержимости умом, включая ее подлинное разоблачение и преодоление, все то, что будет не ее продолжением, но ее концом, НИКОГДА не появится на страницах бумаги или любого другого материала, куда человеческие существа наносят свои письмена – а ведь именно этого больше всего и хочется, ради этого, собственно, все и затевалось и столько усилий потрачено.

 

5

Зачем я написал этот текст? Стыдно признаться, ведь такое не красит. Но признаюсь. Ведь честность-то – красит, не так ли?

Не затем, что меня это интересует, а чтобы с этим разделаться. Разделаться и забыть.

С другой стороны, будь мне все это интересно – вряд ли бы я написал хоть строчку. А стало быть, никто из «писателей» меня не лучше. Стало быть, уж пусть так, чем никак. А то бы вам нечего было читать. Да и разве не помог я вам кое в чем разобраться, кое с чем разделаться? Разделаться и забыть. Довольно ценная помощь и в важном деле, не так ли?