Искателям истины

Хотите истину?

Хотите истину запечатлеть, засвидетельствовать, открыть, обнаружить, познать?

Но какую истину? Ведь не какую-то второсортную, приблизительную, половинчатую? Уж если нацеливаться – то на такую правду, которая последняя, на истину полную и завершенную, на самую, самую окончательную реальность. Или есть другие варианты? Нет других вариантов? Замечательно!

Самая, самая последняя, абсолютная и безусловная истина. Что ее отличает? В чем выражается то, что это истина всех истин – полная и окончательная?

Полнота и завершенность такой истины выражались бы, в частности, в отсутствии смысла быть увиденной, различенной, оцененной; в неуместности, невозможности ее зрителя и описателя.

Последняя истина такова, что ее не нужно дополнять ничем и никем. Она не нуждается в том, чтобы кто-нибудь провозгласил ее истиной, возведя на пьедестал. Ведь она – не одно из многого. Одно из многого никогда не будет полнотой и окончательностью. Можно было бы сказать, что она без чьей-либо помощи царит, главенствует и возвышается, вот только ей этого и не нужно: царить, главенствовать – ей просто не над чем возвышаться. Ей, так сказать, некого побеждать, она есть изначальный победитель, победитель безо всяких побед и битв. С ее соответствием своему месту всегда все в порядке – только не являющееся всем (не олицетворяющее собой полноту) может быть незаслуженно забыто, задвинуто в угол, обделено и так далее. Последняя истина полна настолько, что всякий подтверждатель ее истинности является излишним даже как элемент декора; настолько, что ей не нужны сторонники, защитники, и воспеватели, не говоря уж о просто свидетелях – не нужны настолько, что, появись они, – следовало бы выжечь их напалмом. В общем, поскольку это уже непроизвольно вырвалось, нет смысла тянуть резину, оттягивая неминуемый вывод: последняя истина – это все, что вообще есть.

Абсолютной истине не нужно быть узнанной и различенной, потому что она – не одно из разного, не часть мира, но весь мир. Не перед кем ей быть узнанной и некем быть отличенной. Да и не от чего ей быть отличенной. Коль скоро она есть полнота и завершенность, все остальное – несуществующее. Да и о каком отличении/отделении истины может идти речь, если все, что можно отделить, имеет границы, за которыми имеется что-то еще – то есть выступает частью, а не целым?

Утверждение истины, взятой в своей окончательности, – не результат видения, слышания, созерцания, сравнения и оценивания. Оно проявляется не в том, что кто-то упал перед ней ниц. Впрочем, оно вообще ни в чем не проявляется. Никакого такого утверждения и нет, ибо, опять же, утверждаются перед чем-то или кем-то, утверждаются ГДЕ-ТО. Поэтому когда якобы кто-то признает истину в качестве таковой, происходит другое – явление истины как всего, что есть, как неимеющего пределов. Опять же, сказана неправда. Ведь являются тоже КУДА-ТО. 

Стоит обратить внимание на то, КАК полная и окончательная истина получает признание со стороны своего потенциального зрителя. Так, что тот даже не успевает навострить свои приборы и улавливатели. Она признается им в качестве истины безо всякой мыслительной операции, напрямик. Значит, признание она получает вовсе не в его лице, не признанием с его стороны она признается.  Истина оказывается «признанной» в отсутствие какой-либо внешней оценки. Никакого зрителя, никакого «зрения» в этот момент вообще нет. А что же есть, что имеет место, когда якобы кто-то признает в истине истину? Проявление полной, окончательной истины в качестве не имеющего пределов, в качестве всего, что только есть. Проявление, которое происходит нигде.

Если полная, окончательная истина такова, что входит в меня напрямик, совершенно свободно, так, что я даже не составляю о ней мнений и суждений, то это только так говорится, что она в меня входит. Входя таким образом, она ни в кого не входит, а просто оказывается всем и вся, вернее, знаменует собой отсутствия всяческого разделения. Заходя в меня без спроса и предупреждения, она, стало быть, занимает положенное ей место. Вот и все. Тем самым, стирает различие между созерцаемым и созерцающим. Распространяясь и на мое место, на место зрителя тоже, истина, таким образом, подтверждает свои окончательность и полноту, подтверждает себя как не оставляющую вовне ни пяди пространства, наличие которой – пяди – делало бы ее – истину – фрагментом. Какая проблема в том, что ее не видят и не знают, если никого – кто не видит и не знает – нет и быть не может? Какая проблема в том, что не видят и не знают того, что и не выступает предметом – предметом знания или зрения?

С полной, окончательной истиной невозможно разделиться. В ней тонешь словно влюбленный или очарованный. Проявлением ее полноты является ее неисчерпаемость, бездонность, безграничность. А безграничность, в свою очередь, указывает на единственность (того, что безгранично). Нельзя не признать истину такого рода, не признав достаточность того, чтобы была только она одна, и не уступив себя ей. Если, опять же, вообще можно говорить о каком бы то ни было признании полной и окончательной истины.

Полная и окончательная истина верна, точна и безукоризненна настолько, что с ней, так сказать, солидаризируется все живое. Она настолько близка сердцу, душе, естеству или как хотите, что возможность проникаться ею не променяешь ни за что на свете. Нельзя быть согласным с окончательной истиной не полным согласием, то есть не приведшим к образованию единства. С ней согласен настолько, что составляешь с ней единое целое. Она слишком верна и правдива, чтобы остаться сторонним наблюдателем, остаться вне ее. Она – родная, а как разделиться с родным? Никак. Откуда, в таком случае, взяться оценкам, суждениям и свидетельствам? Не выйдет быть (остаться) зрителем по отношению к тому, что ничем от тебя не отделено, по отношению к тому, с чем ты – как это вдруг обнаружилось – составляешь неразрывное тождество.

Правда есть то, что есть. И быть можно только в качестве того, что есть. В качестве того, чего нет, быть нельзя. Чтобы попытаться увидеть или услышать правду, нужно оказаться вне ее. Однако вне ее – небытие. Быть вне ее – значит не быть, быть никем, а как тот, кого нет, может видеть и слышать? И зачем тому, кого нет, что-то знать? И будет ли бедой, несправедливостью то, что тот, кого нет, что-то не знает? Внутри бытия, внутри того, что есть, нет никакой необходимости знать или созерцать правду. Ведь бытие только ею и представлено. Коль скоро, опять же, речь идет о правде полной и окончательной.

Если есть только бытие правды, то все, что возможно, все, что нужно – это  соединиться с ним. Абсолютная правда – это правда, правдивая настолько, что, по сути, она – это все, что есть. Поэтому не получится прибежать к соседу: «О, я тебе щас о такой истине поведаю!» Какой сосед? К кому бежать? И кому бежать? Абсолютная правда воплощает собой все. Все воплощено в абсолютной правде. Впрочем, о каком обо «всем» можно говорить, если, когда есть абсолютная правда, есть только она одна? Правда, которая не исчерпывающа, будет промежуточной, но никак не последней, всей правдой. Если реальность такова, что позволяет отклониться от нее, занять стороннюю позицию, то причина, по которой это возможно, состоит единственно в том, что это неподлинная, неполноценная реальность – реальность с оговорками.

Истина, над которой можно встать, к которой можно что-то присовокупить, например, сделать по ее поводу комментарий, не будет полной. Как не будет таковой и истина, утверждающаяся через чье-то посредство, требующая помощника, тем более – имеющая целью кого-то впечатлить, удивить, привлечь. Если кто-то может сохраниться наряду с истиной всех истин, то полнота – вовсе не ее характеристика. Истина не будет олицетворением завершенности, будь у нее субъект. Ведь тогда она будет объектом, в то время как полноту и окончательность воплощает в себе другое – представляющее собой соединенность, сплавленность половинок, частей и фрагментов до их полного неразличения. До настолько полного неразличения, что их когда-то бывшее различение оказывается фикцией, сказкой. Полноту и окончательность воплощает в себе то, чем всякое разделение преодолено полностью. Настолько преодолено, что его никогда и не было. Всякий же фрагмент олицетворяет собой ущербность и ограниченность.

Если истина полна и окончательна, то она – весь, целый мир. В отличие от которого мир, предполагающий свидетеля, зрителя, вовсе не целый и не весь. Истина нуждалась бы в субъекте, не занимай она и его место тоже.

Хотите истину?

 

Уже не хотите? Потому что уже знаете, что истина – это то, с чем составляют единое целое, а не то, что знают? Думаете, теперь вы на шаг впереди тех, кто хочет истину?

То, что с истиной составляют единой целое – слишком важно, чтобы быть информацией. Это слишком ценный факт, чтобы он оказался знанием, имеющимся в чьей-то голове, пускай даже самой умной. Другими словами, нет возможности это узнать и отметить, поскольку невозможно не составить с истиной единого целого. Если показалась истина, то ты уже с ней – одно. Нельзя наблюдать, как составляешь с истиной единое целое. В таких делах участвуют целиком, либо единого целого не составляется. Нельзя наблюдать, и как кто-то составляет с истиной единое целое, ведь едва лишь истина проявилась – в той степени, в какой возможно говорить о ее проявлении (ни в какой) – с ней образовал единой целое не только он, но и ты.

Вот и выходит, что то знание, которое изложено в этих заметках и которое, на первый взгляд, можно было бы счесть новым приобретением, является пустым, бесполезным и напрасным. Разве не была заметна масса странностей в том, как сообщалось это новое знание? Разве не чувствовалось, что говорится одно и то же, причем как-то полуграмотно, чересчур бедной речью, на поверку оказываясь тавтологией или не заслуживающей внимания банальностью; что, в сущности, не говорится ничего? Продвижения вперед не состоялось.

Поняли, что не продвинулись? Поняли?

Такое понимание невозможно. Понятно?